Я стояла в коридоре нашей — нет, моей — квартиры и смотрела, как Костя запихивает в чемодан рубашки, даже не снимая их с вешалок. Пластиковые крючки торчали из-под молнии, как рёбра какого-то дохлого зверя.
— Мне плевать, что квартира твоя. Продавай — я по уши в долгах! — крикнул он, не оборачиваясь.
Я молчала. Держала кружку с остывшим чаем, и пальцы не дрожали. Вот что удивительно — не дрожали. Хотя должны бы.
— Ты слышишь меня, Лена? Два миллиона. Мне нужны два миллиона. Продаём хату, гасим мой долг, снимаем что-нибудь на окраине. Временно.
Слово «временно» он произнёс как заклинание. Как будто если повторять его чаще, можно верить.
— Кому ты должен? — спросила я.
Он наконец повернулся. Лицо серое, под глазами — тени, которых ещё месяц назад не было. Или были, а я не хотела видеть.
— Какая разница кому?
— Большая.
Он сел на край кровати. Чемодан хрустнул.
— Лёнь… Серёга Волков. Помнишь его? Мы бизнес начинали вместе. Автомойку. Я вложился. Всё накрылось. Я занял, чтобы перекрыть. Потом ещё занял.
— Сколько раз «ещё занял»?
— Не считал.
— Врёшь. Всё ты считал.
Он потёр лицо ладонями.
— Четыре. Четыре раза. Каждый раз думал — отобью. Лена, я не мог тебе сказать, ты бы…
— Я бы что? Не дала тебе просадить деньги? Какой ужас.
Он вскочил.
— Ты вообще понимаешь, что мне ноги переломают? Это не банк! Это живые люди, которым плевать на твой сарказм!
В его голосе было что-то настоящее. Страх. Животный, голый. Я видела такой один раз — когда папе скорую вызывали.
Я поставила кружку на комод. Медленно.
— Квартира моя. Бабушкина, потом мамина, потом моя. Мама отсюда ушла в хоспис. Я стены перекрашивала, чтобы не пахло лекарствами. Красила и ревела. Ты в это время был на рыбалке.
— Я тебе предлагал помочь!
— Ты предлагал нанять маляров. Это другое.
Он замолчал. Стиснул челюсть. Я хорошо знала это движение — челюсть, потом шея каменеет, потом хлопает дверь. Сценарий написан давно.
Но в этот раз он не хлопнул дверью. Он подошёл ко мне и взял за плечи. Мягко. Как раньше. Как в первый год.
— Малыш, — сказал он тихо, — я всё понимаю. Мне стыдно. Мне так стыдно, что тошнит. Но если я не отдам до конца месяца, будет хуже. Не мне — нам. Они знают, где мы живём.
У меня что-то сжалось в солнечном сплетении. Не жалость — нет. Что-то другое. Узнавание. Я узнала этот приём. Потому что видела его раньше.
Три года назад. Мы только расписались. Костя пришёл домой с таким же серым лицом и сказал:
— Лень, мне нужно сто тысяч. Дружку помочь — у него мать в больнице.
Я отдала. Без вопросов. Потому что любила, потому что доверяла, потому что так делают нормальные жёны.
Через два месяца встретила этого «дружка» в супермаркете. Весёлого, загорелого. Мать? Какая больница? Живая-здоровая, на даче помидоры сажает.
Я спросила Костю. Он признался: проиграл в покер. Говорил, что больше никогда. Плакал. Я простила.
Потом было ещё. Пятьдесят тысяч — «на ремонт машины». Машину он так и не починил, зато появились новые кроссовки за тридцать, джинсы за двадцать, и «остальное — на бензин, чеков не сохранил». Я делала вид, что не считаю. Считала.
Потом автомойка. Чудо-бизнес. Костя принёс распечатанный бизнес-план на шести листах. Графики, таблицы, проценты. Серёга Волков — деловой партнёр, всё серьёзно, всё по-взрослому.
— Вложим пятьсот, через полгода вернём полтора миллиона, — говорил Костя с блеском в глазах.
Пятьсот у него не было. Пятьсот были у меня. Мамины, те, что остались после продажи дачи. Я не дала.
— Ты мне не веришь? — обиделся он тогда.
— Верю. Но деньги не дам.
Он не разговаривал со мной неделю. Потом нашёл где-то сам. Я не спрашивала где — не хотела знать. Теперь знаю.
Я сняла его руки со своих плеч. Аккуратно, как снимают пальто с вешалки.
— Костя, я не продам квартиру.
— Лена…
— Нет. Не перебивай. Я не продам квартиру. Не потому, что мне тебя не жалко. Жалко. Мне физически больно на тебя смотреть — вот такого. Но если я продам, через полгода мы окажемся в съёмной однушке без денег. Потому что ты найдёшь новую мойку, нового Серёгу, новую «верную схему». И снова придёшь ко мне с серым лицом.
— Ты не понимаешь! Мне угрожают!
— Я понимаю. Поэтому мы пойдём в полицию.
Он засмеялся. Нервно, коротко.
— В полицию? Лена, ты серьёзно? Мне Волков прямым текстом сказал…
— Что сказал?
— Что если не верну — пришлёт людей.
— Это угроза. Статья сто шестьдесят три, вымогательство. До семи лет.
Он посмотрел на меня так, будто видел впервые.
— Ты что, гуглила?
— Я не гуглила. Я ходила к юристу. Три недели назад.
Тишина.
Она была громче любого крика. Я слышала, как за стеной соседский мальчик играет на пианино — разучивает «К Элизе», сбиваясь на третьем такте. Слышала, как в кухне капает кран, который Костя обещал починить с сентября. Слышала его дыхание.
— Три недели? — Он сглотнул. — Ты знала?
— Мне позвонил Волков. Лично. Девятого числа, в обед. Ты был на работе. Он очень вежливо объяснил, что ты должен два миллиона двести, и что жена — это ведь тоже гарант, правда? Квартирка у вас хорошая, в центре, можно быстро продать.
Костя побледнел.
— Он… тебе… позвонил?
— Сел в машину, приехал сюда и позвонил в домофон. Я открыла — думала, курьер. Он стоял на пороге с чеками от ломбарда и букетом хризантем. Как на свидание.
— Хризантем?..
— Видимо, решил, что я дура. Что поулыбается, покажет бумажки — и я побегу в МФЦ оформлять продажу. Знаешь, что он сказал? «Лена, вы умная женщина. Зачем вам эта квартира, если мужа в ней не будет?»
Костя сел обратно на кровать. Чемодан опять хрустнул, но он не заметил.
— И что ты?
— Закрыла дверь. Позвонила маминой подруге, тёте Вале. Ты знаешь, что тётя Валя тридцать лет проработала в прокуратуре?
— Нет…
— Вот. Тётя Валя посоветовала юриста. Юрист посмотрел расписки.
— Какие расписки?
Я подошла к комоду, открыла нижний ящик — тот, где лежат скатерти, которыми мы никогда не пользуемся. Достала папку.
— Костя, ты подписывал расписки?
— Ну… да. Три штуки. Волков настоял, по-деловому типа…
— Четыре. Их четыре. И в четвёртой — той, которую ты подписал последней, — процентная ставка тридцать шесть годовых. Ты читал, что подписывал?
Молчание.
— Костя.
— Не полностью.
Я положила папку на кровать рядом с ним.
— Юрист говорит следующее. Волков не имеет лицензии на выдачу займов. Он частное лицо. Процент, который он выставил в последней расписке, суд может признать кабальным. Это статья сто семьдесят девятая Гражданского кодекса — сделка, совершённая на крайне невыгодных условиях. Суд может уменьшить сумму вдвое или вообще признать ничтожной. А за его визит сюда, с угрозами и хризантемами — заявление в полицию. Я уже написала. Но не подала.
Он смотрел на папку так, будто это была граната.
— Почему не подала?
— Потому что ждала, когда ты сам расскажешь.
Он закрыл лицо руками.
— Лена…
— Три недели. Я ждала три недели. Каждый вечер. Ты приходил, ужинал, смотрел телевизор, ложился спать. И молчал. Я думала — завтра. Потом — послезавтра. Потом — на выходных. Ты молчал. А сегодня ты пришёл и сказал мне продавать мою квартиру.
Мой голос не дрогнул. Мне было важно, чтобы он не дрогнул.
— Ты знаешь, что я почувствовала? Не обиду. Обида — это мелко. Я почувствовала, что меня нет. Что я — это функция. Банкомат. Жена-банкомат: засунь карточку, получи наличные. А если денег нет — сломай банкомат и продай на запчасти.
— Я не это имел в виду…
— Именно это. Ты не попросил. Ты не сказал: «Лена, мне нужна помощь, я в беде, прости, я облажался». Ты сказал: «Мне плевать, что квартира твоя». Плевать, Костя.
Он плакал. Без звука. Просто слёзы по серому лицу. Я видела это, и внутри что-то противно ныло — хотелось подойти, обнять, сказать «разберёмся». Как раньше. Как всегда.
Но раньше я так и делала. И каждый раз «разобрались» означало: я плачу, он обещает, полгода тишины, потом — снова.
— Вот что будет дальше, — сказала я. — Это не обсуждение. Это условия.
Он поднял голову.
— Завтра мы идём к юристу. Вместе. Ты берёшь все бумаги, все расписки, всю переписку с Волковым. Мы составляем досудебную претензию и подаём заявление в полицию по факту вымогательства. Юрист говорит, что реальная сумма твоего долга, без безумных процентов, — около восьмисот тысяч. Это паршиво, но это не два миллиона.
— Восемьсот тысяч у меня тоже нет.
— У тебя есть машина. Ты её продашь.
— Лена, я работаю за городом, мне…
— Метро. Электричка. Автобус. Два часа в одну сторону. Неприятно. Переживёшь. Остаток мы закроем из моих накоплений. Тех, которые ты не знал. Да, Костя, у меня есть отдельный счёт. Четыреста двадцать тысяч. Я откладывала с репетиторства три года. Тебе не говорила. Видимо, мы оба умеем молчать.
Он смотрел на меня — и я видела, как в его глазах что-то перестраивается. Как картинка, которая была вверх ногами, медленно переворачивается.
— Ты… всё это время…
— Готовилась. К тому, что ты придёшь и скажешь то, что сказал сегодня. Или что-то похожее. Я не знала когда — знала, что придёшь.
Он встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна. За окном темнело — фонари зажглись, двор блестел после дождя. Мальчик за стеной наконец одолел третий такт и добрался до четвёртого.
— А если я скажу нет? — спросил он глухо, не оборачиваясь. — Если скажу — пошли вы с юристом, я сам разберусь?
— Тогда я подам заявление одна. Волков приходил ко мне в мою квартиру. Я — потерпевшая. Дальше — твои проблемы. И да, Костя: в этом случае — чемодан дособерёшь и уйдёшь. Сегодня.
Он обернулся.
— Ты это серьёзно.
— Я это серьёзно.
Долгая, длинная тишина. «К Элизе» за стеной оборвалась — видимо, мальчика позвали ужинать. Капал кран. Фонарь за окном гудел тихо, электрически.
— В котором часу к юристу? — спросил Костя.
— В десять.
— Машину… за сколько реально продать?
— Юрист сказал, в твоей комплектации — триста пятьдесят-четыреста.
— Это если быстро — триста.
— Значит, триста. Триста плюс четыреста двадцать — семьсот двадцать. Плюс юрист оспорит процент. Хватит.
Он снова сел на кровать. Посмотрел на чемодан, из которого торчали крючки вешалок. Засмеялся — тихо, больно.
— Я идиот.
— Да.
— Я мог потерять всё.
— Ты чуть не потерял. Разница небольшая, но есть.
Он протянул руку. Не ко мне — к папке. Открыл. Начал читать. Я видела, как двигаются его глаза по строчкам, как белеют костяшки пальцев.
— Тридцать шесть процентов… Я подписал тридцать шесть процентов…
— На то и расчёт. Волков не дурак. Он дал тебе первые займы почти без процентов, по-дружески. А когда ты увяз — подсунул четвёртую расписку. Классическая схема. Юрист говорит, у него таких «друзей», как ты, минимум пятеро в районе.
— Откуда он…
— Он проверил. Это хороший юрист, Костя. Дорогой. Тётя Валя заплатила из своих. Я верну ей из тех же накоплений.
Костя закрыл папку. Положил ладони на колени. Вдохнул, выдохнул.
— Лен, — сказал он, — я не заслуживаю.
— Не заслуживаешь чего?
— Тебя. Этого. Что ты три недели не спала, ходила к юристам, считала, планировала — и всё это молча, пока я жрал твой ужин и смотрел футбол.
— Хоккей. Ты смотрел хоккей.
— Хоккей. Да. — Он помолчал. — Ты меня бросишь?
Я подумала. Честно подумала — не для драматической паузы, а потому что не знала ответа.
— Не сейчас, — сказала я. — Сейчас мы решим проблему. Потом — посмотрим. Я не буду врать, что всё хорошо. Ничего не хорошо. Ты врал мне. Ты играл. Ты чуть не сдал мой дом человеку, который приходил ко мне с хризантемами и чеками из ломбарда. Это не прощается за вечер.
— А за сколько прощается?
— Не знаю. Может, ни за сколько. Но шанс есть. Один. Завтра в десять ты стоишь одетый у двери с документами. Послезавтра выставляешь машину. Через неделю мы подаём досудебную претензию Волкову. И больше никогда — никогда, Костя, — ты не скажешь мне «мне плевать, что квартира твоя». Потому что если скажешь — я не буду кричать, не буду плакать. Я просто вызову такси и помогу тебе донести чемодан. С вешалками.
Он кивнул.
Я забрала кружку с остывшим чаем и пошла в кухню. Вылила в раковину. Включила чайник. Обычные, нормальные движения — руки знают, что делать, когда голова гудит.
Чайник зашумел. Кран капал. Я подошла и наконец закрутила его до упора. Туго шёл — но я справилась.
Перестал капать.
…Прошёл месяц. Машину продали за триста десять — покупатель нашёлся через три дня. Юрист подал претензию. Волков получил и заявление из полиции, и досудебку в один день — позвонил Косте, кричал двадцать минут, потом затих. Через неделю его собственный юрист связался с нашим: согласились на семьсот пятьдесят, рассрочка на год, никаких процентов. Наш юрист сбил до шестисот восьмидесяти. Заявление из полиции я не отозвала — юрист посоветовал подержать «на всякий случай». Волков больше не приходил.
Костя ездит на работу на электричке. Встаёт в пять тридцать. Не жалуется. Ужинает молча, моет посуду, уходит спать. Между нами — тонкое, прозрачное стекло. Не стена. Стекло. Видно, слышно, но не дотронуться.
Иногда, по ночам, я просыпаюсь и слушаю, как он дышит рядом. Думаю — простить или не простить. Потом думаю: а вот бабушка, которая эту квартиру получала в семьдесят втором, ордер на руках, очередь двенадцать лет — она бы простила? А мама, которая тут стены красила и плакала?
Не знаю. Пока — не знаю.
Но квартира — моя. И кран больше не капает. И это, наверное, для начала достаточно.