Когда Соня обнаружила, что потеряла телефон, её чуть не разбил инсульт. В телефоне была вся её жизнь. Он у неё работал круглосуточно, на износ. В одном лице — вернее, в экранчике - будильник, информатор, кинопроектор, рассказчик, советчик. А подключив Алису, обрела собеседницу: когда поворкуешь, когда поругаешься - на редкость недалёкая и упёртая эта девушка Алиса.
В общем, раньше люди в туалете не расставались с газетой, а нынче — с телефоном. Вот какую власть взяли над нами напичканные электроникой маленькие китайские коробочки. Ну как, узнали себя в Соне?
Драма разразилась на рынке. Соня шла, глазела по сторонам, дивилась взбесившимся ценам и тут наткнулась на горький шоколад с миндалём, по скидке. Она любила сладости с оттенком, с пикантной горчинкой. Накупила впрок полсумки, а две шоколадки сунула в карман — по-девчоночьи шуршать мятым серебром, грызть по дороге, перекатывая на языке жареные орешки. Видимо, в этот момент и выронила телефон — он был абсолютно идентичен формой и размером шоколадной плитке. Периодически по привычке ощупывала карман: всё на месте.
А когда вытащила вместо телефона шоколад...
- Женщина, вам плохо? Вы как стенка белая.
Все умные инструкции, на случай потери телефона, мгновенно выветрились из Сониной головы. Остались пустота и ужас. И понимание, что в эту самую минуту на неё оформляются многомиллионные кредиты, её однушка выставлена на Авито, пенсионные накопления со свистом улетают на мошеннические счета, а судья уже облачается в широкоплечую, чёрную и глухую как ночь, мантию, чтобы упечь Соню на 25 лет, или сколько там нынче дают за финансирование - если, конечно, ты не Долина.
***
Находящуюся в полубессознательном состоянии Соню добрые люди отвели на лавку, отпоили водичкой. Ангел-хранитель материализовался в виде незнакомца. Он протянул телефон — в целости и сохранности, родненький, миленький, голубчик, утешение на старости лет. Шляпа и пальто на ангеле сидели, как на корове седло, брюки мешковатые, будто с чужого плеча - то есть, с зада. Ангел был прекрасен.
- Вы уронили, я как раз сзади шёл. Наклонился, подобрал — а вас след простыл. Только по полосатому платочку и признал.
Спасибо платку, а ведь коллега стыдила: «Как можно носить такое уродство, ты бы ещё деревенский домотканый половик на голову натянула». Ожившая, возвращённая с того света Соня в знак благодарности пригласила спасителя в «кулинарию» на чашку чаю. Познакомились.
***
Когда он представлялся: «Сигизмунд» - всегда внутренне сжимался и вздыбливал колючки. Ждал реакцию: «А-ха-ха, зачёт, прикольно. Не, а серьёзно?» - «Серьёзно: Сигизмунд», - сухо и зло отвечал он. У спрашивающего что-то со скрипом проворачивалось в голове: «А как это будет сокращённо? Ну, как батя с мамкой в детстве называли?» Затем следовало искреннее недоумение: «А чё, нельзя было поменять имя в восемнадцать лет?»
Можно. И на могилу родителям тоже можно плюнуть.
С возрастом он понял, что его имя - это лакмусовая бумажка, идентификатор: его человек или нет. Соня сказала: «Очень приятно». И подумала: «Наверно, сложновато с таким именем среди Вась, Олегов, Андрюш». Её мужа звали Вася.
***
Муж начал изменять Соне едва ли не на следующий день после свадьбы. Задерживался на работе, когда приходил, от него пахло духами, женщиной, пахло ложью. Психолог уточняла: «Поздно приходит?» - «Рано». Котяра.
Психолог толерантно заменяла слово «котяра» на «полигамный». И вот вроде он и не виноват: что с него взять? Природа сделала мужчин ходоками, чтобы они за свою недолговечную, полную опасностей жизнь оплодотворили как можно большее количество женщин. Сколачивали прайды. Метили территории. Расширяли ареалы.
Полигамный Василий избрал безотказную, единственно верную тактику: с яростью отпираться, открещиваться от факта измены до последнего. Не был, не привлекался, не состоял, в мыслях не имел. Если бы его без штанов стащили с голой бабы, он бы вылупливал глаза из орбит, рвал майку и напирал грудью: «Я? Изменял?! Да как вам в голову такое могло придти?»
Уж доброжелательницы открывали, открывали глаза туповатой в жизненных вопросах Соне. Однажды буквально взяли под руки, привели под окошко посуточной квартиры и воочию, крупным планом и в деталях, убедили в неверности мужа. Зарывать по-страусиному голову в песок уже не получалось. Потрясённая Соня пошла в аптеку за зелёнкой.
Там в витрине были пузырьки по 150 миллилитров. «А больше ёмкостей нету?» - «Нету». Пришлось взять пять коробок. Дома постелила клеёнку, сидела на полу, отковыривала ножницами пробочки и сливала в трёхлитровую банку. Представляла, как бриллиантовая зелень стекает по лицам и волосам прелюбодеев, окрашивая их в сверкающие травяные оттенки, и как потом им нельзя будет выходить на улицу целый месяц. Поделом вам.
С зелёнкой не получилось: кто-то предупредил любовников, и они забаррикадировались от Сони, затаились как мыши. Вам случайно не нужна зелёнка, три литра, хранятся в тёмном прохладном месте под Сониной койкой, срок годности не истёк?
***
Сигизмунд пригласил её на премьеру в местный театр, по отзывам: шедевр, пир духа.
Соня замялась. Она давно избегала мероприятий, где надо переодеваться. Это нужно потратить полдня на парикмахерскую, дома перемерить половину гардероба, убедиться, что ещё одна юбка не застёгивается, расстроиться. Потом, закутанной как капуста, бить ногой об ногу на остановке: автобусы ходят плохо, а она мерзлячка. Потом потеть в толчее и духоте дамской уборной, стаскивать кофту, тёплые рейтузы и сапоги, прятать всё это в пакет, пыхтя и сгибаясь в три погибели, вбивать не худенькие капроновые ноги в туфли. Волосы свалялись - пропала укладка, лицо красное как варёная свёкла, кровь пульсирует в ушах, рот по-рыбьи хватает воздух. Какой уж там пир духа.
То ли дело библиотека, клуб любителей поэзии, каждый последний четверг месяца. В читальном зале прохладно: батареи плохо топят и сквозит от заклеенных окон. Можно сидеть в толстом свитере, ноги в сапогах задвинуты под стул, полосатый платок свисает с плеч, волочится по полу небрежно и романтично, как у чеховской героини.
- Там не нужен дресс-код? - озаботился Сигизмунд. - Смокинг, бабочка, штиблеты? Всё же клуб…
- Что вы, там всё по-домашнему.
Когда он её провожал, опускались сумерки, в домах зажигались тёплые, жёлтые и зелёные оконные квадратики. Соня читала:
- Вот опять окно,
Где опять не спят,
Может, пьют вино,
Может, так сидят.
Или просто рук
Не разнимут двое…
При этих словах он слегка пожал её локоть: проникся. Аможет, опасался,что собеседница поскользнётся.
- Как просто и хорошо сказано. Это чьи же стихи?
- Марины Ивановны Цветаевой.
Соня обожала Цветаеву, обожала поэзию и даруемую тишь библиотек — храмов мудрости, хранилищ пойманных и прихлопнутых между страницами страдающих душ. Она была здесь своим человеком: работала на дому реставратором, переплетала раритетные книги, вдыхала в них жизнь, они волшебно преображались в её руках. Её называли «Сонечка - золотая ручка».
***
Жена ушла от Сигизмунда из-за безденежья и потому, что он достал её своим перфекционизмом.
Их кухню украшало большое блюдо с декоративными фруктами. Проходя мимо, он непременно замечал непорядок, поправлял банан или грушу, или кисть винограда. В дверях не удерживался, оглядывался и возвращался, укладывал фрукты заново. И снова его что-то не устраивало, он двигал пластмассовый натюрморт на сантиметр правее или левее, выше или ниже. Выстраивал композиционный центр, добивался единственно верного фокусирования и колористического единства. И так во всём, включая развешанные в прихожей пальто и утварь на кухонных крючках. Жену прямо колотило.
Зато их квартира сверкала стерильной, музейной чистотой, что вообще-то противоречит неряшливой природе художников.
***
Правдоискателей не любит никто, особенно начальство. Сигизмунд был тем самым яйцом, которым не прошибить стену. Воином, который один в поле. Прутиком, с которым рыцарь, как с копьём, летит на ветряные мельницы.
По трудовой книжке он числился на заводе художником-оформителем. Работал без огонька, ему было нестерпимо скучно расписывать цеховые лозунги и плакаты, декорации в лекционном и концертном залах, украшать заводскую столовку к юбилеям и поминкам.
В нём томился потенциал совсем иного рода, в мастерской стояли аккуратно упакованные, не востребованные работы. Направление, в котором он писал, назывался «примитивизм». Кажется, ну рисуй ты нормальные картины, скажем: «Девушка со сметаной» или «У колодца», или передовиков - а не эту сюрреалистическую мазню и уродцев.
Хотя ушлые живописцы и на мазне прилично зарабатывали. Жена пыталась разбудить в нём творческую зависть и амбиции. Ссылалась на Сальвадора Дали, который якобы хвастался: «Я успешен, потому что вокруг много богатых олухов». Цитировала Малевича, приписанную ему фразу: «Нарисовать любой дурак сможет, а ты попробуй продай». Может, и вправду так говорили, а может, возводили поклёп конкуренты.
Сигизмунд любил жену и мечтал когда-нибудь удостоиться премии или гранта. Вот ко дню эколога городская администрация объявила конкурс на лучший тематический билборд: «Береги планету!»
Его работа произвела скандал. На большой, пять на семь метров, баннерной ткани была изображена речка, в которую хлестали чёрные струи. Возвышались мусорные свалки величиной с многоэтажные дома. Торчали узнаваемые трубы, из которых клубился чёрный дым.
По городу катились машины со скелетами за рулём. По улицам дефилировали скелетки с глазастыми черепами в шляпках. Тут же под ногами путались маленькие скелетики с грузовичками на верёвочках и с куклами в руках. Катились детские коляски, в которых восседали совсем крошечные скелетёныши в кружевных чепчиках и с пустышками в костяных ротиках. С одной экологиней стало дурно, подруга, обмахивая её, крикнула: «Хоть бы детей пожалел!»
- Значит, задело, узнали себя? Страшно стало, до сердца дошло? - кричал Сигизмунд, сворачивая полотно. - А как иначе вас, непробиваемых, проймёшь?
***
Потом местный ликёро-водочный завод бросил клич: разработать дизайн бутылки и этикетки, в духе русского фольклора.
Комиссия с любопытством вертела отлитый из эпоксидной смолы образец: «Форма какая необычная. Это что же?»
Он объяснял:
- Козье копыто в натуральную величину, стандартный объём 250 грамм. В принципе, если дно из толстого стекла, можно запроектировать стограммовый «мерзавчик». Называется «Братец Иванушка».
Разворачивал вздрагивающими от волнения руками эскиз наклейки: изумрудная травка, хорошенький мальчик в рубашечке наклонился над копытцем. Спереди-то мальчик, а сзади колдовство уже начало действовать: оброс кудрявой шёрсткой и обзавёлся хвостиком. Над ним плачет, заламывает руки сестрица Алёнушка в сарафане. Поверху аркой пущена старославянская вязь: «Не пей, Иванушка, козлёночком станешь».
Ретрограды и душители из отборочной комиссии усмотрели в проекте пропаганду детского алкоголизма. Сигизмунд тут же на коленке превратил Иванушку в бородатого мужика, а Алёнушку — в домохозяйку в халате, со сковородником в руке: «Не пей, Ваня, козликом станешь!»
Женщинам из комиссии идея, в принципе, понравилась. Но проект всё равно забраковали. Посчитали, что, проводя ассоциацию с известным животным, он будет отталкивать основного потребителя в лице мужского пола.
Вот всегда талантливым людям суют палки в колёса, ударяют по рукам, затыкают рот, наступают на горло тупоносым, ханжеским бюрократическим башмаком.
***
Пришла осень, за ней зима. По выходным они выбирались на пленэр в парк. Сигизмунд, закутанный, как в плед, в Сонин полосатый платок, сидел на раскладном стульчике за мольбертом. Она гуляла неподалёку, кормила белочек. Время от времени отвинчивали крышку термоса, разливали дымящийся чай.
Я приду к тебе через много лет,
Ты откроешь дверь на укол звонка.
И отпрянешь вглубь, разглядев на свет,
И прикусишь стон уголком платка.
И заваришь чай, как бывало встарь,
Добавляя часть своего тепла.
Я уйду опять от тебя в январь,
То ли час прошёл, то ли жизнь прошла.
- Цветаева? - спрашивал он.
- Нет. Виктор Мельм, поэт безвестный и несчастный, а значит и высокой пробы... Безвременно погибший: поэты не умирают, они сгорают в огне своих стихов.
***
Для него стало неприятным открытием, что Соня, как и его бывшая, не понимала и не принимала поиск в искусстве.
- Существуют каноны, классика, вечная красота, - говорила она. - А у вас, Сигизмунд, палочки какие-то, человечки-огуречики, изо ртов надуваются пузырики, в них накорябаны слова.
В последний раз поссорились, когда, озябнув, пришли греться к Соне домой и он открыл в телефоне свою последнюю работу, называлась «Укрупнение колхоза». В первой части картины-триптиха изображено дырявое ведро, из дыр хлещет. Конторские человечки, сгибаясь, несут мешки со склада. Один, самый толстый несун, вскарабкался на мешок, как на трибуну: «Кто виноват?»
Центральная часть озаглавлена «Что делать?» Председатель по-ленински указывает верный путь. В заключительной части - мешанина из чёрной и красной краски: соседний колхоз не захотел укрупняться добровольно.
- И что вы хотели этим сказать?
- Что нужно наводить порядок в своём колхозе.
Соню покоробил намёк. И вообще, что это за картины-головоломки, которые приходится объяснять? Все эти абстракции, грязные иносказания, фиги в кармане? Артхаус, так называемое искусство не для всех, из серии «Расшифруй бред наркомана». Как говорится, извините, я столько не выпью.
Она говорила всё раздражённее, он, слушая, мерил шагами комнату. Возле её рабочего стола остановился и машинально стал его прибирать — всегда так делал, когда нервничал.
- Как можно, Соня, вы же женщина. Нитки, картон, клей, ножницы — всё в куче. Знаете выражение: хаос на столе — хаос в голове?
- Не хаос, а рабочий процесс. Творческий беспорядок, и если он вам незнаком — мне вас жаль. Я ведь не провожу параллель между пустотой на прибранных столах — и пустотой в головах.
Так ответил коллеге знаменитый учёный на замечание про свой захламлённый стол. Это был камешек в огород Сигизмунда — не камешек, а целый валун. Он побледнел, влез в пальто и ушёл не прощаясь.
***
Городок гудел: австралийский меценат, миллиардер с русскими корнями на просторах интернета наткнулся на Сигизмундову экологическую картину со скелетами. И захотел немедленно приобрести её в свою коллекцию за сумму с пятью нулями в австралийских долларах - во как!
Всё пропало! Мысленно Соня уже тысячу раз шла с повинной и мирилась, худой мир лучше доброй ссоры. Но сейчас любой на месте Сигизмунда подумал бы, что Соней движет корысть, сребролюбие. Пока он был беден как церковная мышь — сидела не отсвечивала. А как разбогател — вот она я. Не лучше бывшей, которая, по слухам, тут же замаячила на горизонте, воспылав к оставленному супругу нежными чувствами.
И вот Соня за переплётным столом резала марлевые полоски, проклеивала, шлёпала прессом и думала, думала. О том, что в возрасте человек подходит к некой дорожной развилке. Налево пойдёшь — брюзгливость,брыли и шамкающее слабоумие найдёшь. Направо пойдёшь — свет и кротость обретёшь, и мудрость семь раз отмерить и один раз отрезать. Разрушить дружбу — много ума не надо, а попробуй её воскреси.
Тут она зацепила рукавом и опрокинула пузырёк с клеем, ахнула. Пора, пора навести порядок в своём колхозе, вернее, на своём столе.
От резкого, короткого, как укол, звонка забилось сердце. И в дверном проёме разглядела на свет знакомый силуэт в родном нелепом пальто, и отпрянула вглубь, и прикусила вскрик уголком платка. И на кухне заварила чай, добавляя часть ли своего тепла, лимон ли с мёдом. И, наверно, вынула из буфета горький шоколад с миндалём...
На этом их оставим - взрослые люди, без нас разберутся.