— То есть вы правда купили машину?.. — голос в телефоне звучал так, будто Вера Сергеевна призналась, что тайно построила второй этаж на балконе. — Ну… поздравляю, конечно. Раз уж так… В воскресенье заедете за мной. Мне на рынок. И ещё к тёте Рае — давление у неё, сами понимаете.
Вера Сергеевна молча посмотрела на кастрюлю с супом. Суп был честный, домашний: картошка, морковка, лаврушка, всё как должно. Только вот настроение в нём вдруг стало кислое, будто кто-то уронил в кастрюлю чужую обиду и не выловил.
— Алло? — не сдавался голос. — Вера, ты там? Я просто логично рассуждаю. У вас теперь колёса, а у нас — ноги. Семья же.
Семья… Вера Сергеевна аккуратно вытерла руки о полотенце, которое и так было в вечной жизни между «почти чистое» и «да господи, завтра в стирку». И подумала, что «семья» — слово очень удобное. Его произносят обычно те, кому прямо сейчас что-то надо. Причём срочно. Причём желательно бесплатно.
— Заедем — это как? — спокойно спросила она. — Куда, во сколько, на сколько часов, и кто бензин оплачивает?
На том конце трубки возникла пауза. Пауза была многозначительная, как в кино перед важной репликой. Только в кино потом звучит музыка и кто-то красиво смотрит в окно. А тут, как водится, просто человек соображает, как бы ему не платить за чужие расходы.
— Вера, ну ты чего… — обиженно протянули там. — Ты же понимаешь… Не об этом сейчас. Я ж не чужая.
«Вот именно», — подумала Вера Сергеевна. Чужие хотя бы стесняются.
Она не стала спорить. Сказала, что «подумаем», и положила трубку. И пошла к плите, потому что суп сам себя не доглядит, а в жизни взрослой женщины суп важнее чужих эмоций: если убежит — вытирать придётся ей, а не тем, кто «не чужой».
Игорь Палыч пришёл с работы поздно. Снял ботинки, поставил аккуратно, как будто в гости пришёл, хотя жил тут уже тридцать лет. Повесил куртку, прошёл на кухню и первым делом вдохнул.
— О, суп. Живём, — сказал он с таким облегчением, будто суп — это официальная справка, что жизнь ещё держится.
— Живём, — согласилась Вера Сергеевна и поставила на стол хлеб, который подорожал на восемь рублей за неделю так уверенно, будто хлеб тоже взял кредит и ему надо отдавать.
Игорь Палыч сел, посмотрел на жену внимательнее.
— Что случилось? У тебя лицо как у человека, которому пообещали одно, а дали список обязанностей.
Вера Сергеевна не любила драму. Драма — это когда кричат и хлопают дверями. А у неё всё было проще и, в каком-то смысле, хуже: люди вокруг умели делать больно шёпотом, улыбкой и словами «ну ты же сама понимаешь».
— Позвонили, — сказала она. — Сразу «поздравляю», а потом «в воскресенье заедете». И дальше по списку. Как будто мы не машину купили, а маршрутку на двадцать мест.
Игорь Палыч хмыкнул.
— Началось.
«Началось» — слово тоже удобное. Оно означает, что человек уже всё понял, но ещё надеется, что пронесёт.
Машину они купили не от хорошей жизни и не от избытка денег. Просто так сошлось: ноги стали уставать, колени у Веры Сергеевны начали скрипеть на лестнице, а Игорю Палычу надоело таскать пакеты из магазина, где скидки были только на те товары, которые никто не хотел.
Плюс работа. Вера Сергеевна подрабатывала — неважно чем, лишь бы не сидеть и не считать, сколько стоит жизнь. Игорь Палыч тоже не ленился. Они не влезали в роскошь, они влезали в удобство. Взяли подержанную, аккуратную, без понтов. Цвет — серый, как московское небо в ноябре: практично, не марко, не бросается.
Только родня почему-то увидела в этой машине не удобство, а личное оскорбление.
Сначала всё было почти мило. В семейном чате написали: «Поздравляем!» и поставили три огонька, один смайлик и одну картинку с котиком. Вера Сергеевна даже растрогалась: ну надо же, цивилизация.
А потом пошло уточнение: «А какой у вас мотор?» — «А страховку сделали?» — «А резина какая?» — «А вы где ремонтироваться будете?» — «А вы понимаете, сколько сейчас стоит заменить… ну, это… детальки?»
Вера Сергеевна читала и думала, что люди похожи на соседей в подъезде: пока ты идёшь с пустыми руками — на тебя не смотрят. Стоит тебе нести арбуз — сразу всем интересно, куда ты его несёшь, почём брал и почему не поделился.
На третий день позвонила Лариса — сестра Игоря Палыча. Голос у Ларисы всегда был такой, будто она по жизни директор всего, а остальные — временно назначенные сотрудники.
— Игорёк, — сказала Лариса ласково, но с командирской ноткой, — у нас тут вопросик. Надо Серёжку в понедельник отвезти. У него там собеседование.
Игорь Палыч включил громкую связь, чтобы Вера Сергеевна тоже наслаждалась семейной теплотой.
— Ларис, — спокойно ответил Игорь Палыч, — понедельник у нас рабочий. И вообще, мы пока к машине привыкаем.
— Так вы же не в космос полетели, — быстро сказала Лариса. — Привыкать они… Сел и поехал. Ты же мужик.
Вера Сергеевна посмотрела на Игоря. Игорь посмотрел на Веру. Супружеский взгляд длиной в тридцать лет: «Скажи ты, а то я сейчас сорвусь и буду виноват».
— Лариса, — вмешалась Вера Сергеевна тем самым тоном, которым в поликлинике объясняют, что «без талона нельзя», — а Серёжка сам почему не поедет?
— Ну… — Лариса замялась. — У него пока… ну, так получилось. Он же молодой. Ему надо помочь. А у вас машина. Неужели сложно?
Вот тут Вера Сергеевна поймала себя на мысли, что слово «сложно» в устах родственников означает: «ты обязана, а если не сделаешь — мы обидимся и будем тебя воспитывать».
— Не сложно, — согласилась она. — Просто мы не можем.
— Понятно, — резко сказала Лариса. — Купили машину и сразу… как это… зазвездились.
И отключилась.
Игорь Палыч сидел, молча ел суп и явно пережёвывал не картошку, а обиду.
— За… что? — тихо уточнил он, как человек, который услышал новое слово, но не уверен, что его можно произносить вслух.
— За… то, что у нас теперь есть руль, — сказала Вера Сергеевна и подняла бровь. — Руль, оказывается, меняет характер. Ещё чуть-чуть — и у нас вырастут манеры графьев.
Игорь Палыч фыркнул, но грустно.
Вера Сергеевна знала эту родню. Они не были злые. Они были… как это сказать… изобретательные в своей нужде. Им всё время что-то требовалось: «подвезти», «занять», «посидеть», «помочь», «ну ты же всё равно дома». И каждый раз это подавалось не как просьба, а как проверка на порядочность.
Порядочность в их понимании выглядела так: ты отдаёшь, а они принимают и потом ещё обсуждают, достаточно ли ты отдал.
Через неделю начались странности. В семейном чате перестали отвечать на Верины сообщения. Она писала: «У кого хороший мастер по стиралкам?» — тишина. Писала: «Кто знает, где подешевле купить таблетки для посудомойки?» — тишина. Писала: «С днём рождения, тётя Нина!» — и снова тишина, как будто тётя Нина родилась не в этот день, а где-то между «потом» и «неважно».
Зато в чате оживлялись, когда речь заходила о машине.
— Слушайте, — писала двоюродная племянница Ира, которая всегда жила на широкую ногу за чужой счёт, — а вы сигнализацию какую поставили? Сейчас столько случаев… у людей всякое бывает.
«У людей», — думала Вера Сергеевна, — это у тех, у кого есть что-то своё. У остальных только «всякое бывает».
Или ещё:
— Вера Сергеевна, а вы как считаете, лучше брать резину такую или такую? — спрашивал в чате кто-то из «молодых».
Вера Сергеевна смотрела на экран и понимала, что их машина в глазах родни стала чем-то вроде общего семейного имущества. Как сервант у бабушки: вроде стоит у неё, но все уверены, что это «наше».
Самое смешное случилось в субботу. Вера Сергеевна с утра устроила уборку. Включила воду, набрала ведро, добавила средство «лимонная свежесть», которое пахло так, будто лимон тоже брал ипотеку и теперь нервничает. Протёрла пыль, собрала носки, которые Игорь Палыч умудрялся оставлять даже там, где физически не был — загадка природы. Поставила на плиту котлеты. Пара штук уже шкворчала, и этот запах домашней еды поднимал настроение лучше любого психолога.
Звонок в дверь прозвучал так уверенно, будто пришли не гости, а комиссия.
На пороге стояла Лариса. И не одна. Рядом маячил Серёжка — тот самый, «молодой». В руках у него была папка, выражение лица — торжественно-страдальческое: «я всё терплю ради будущего».
— О! — сказала Лариса, не входя, но уже оценивая квартиру взглядом. — Мы по-быстрому. Нам доехать и обратно. Там всего-то.
Вера Сергеевна почувствовала, как внутри включается её личная «кухонная философия»: если человек говорит «по-быстрому», это значит, что ты потеряешь полдня, бензин и остатки терпения.
— Куда? — спросила она.
— Да мы говорили же. Серёжке надо в понедельник, но сейчас он… ну, сориентироваться. Там район сложный. И вообще, машина должна обкататься.
Вот «обкататься» Вера Сергеевна оценила. То есть они не просто хотели воспользоваться, они ещё и придумали, что делают добро.
— Машина обкатается, — согласилась она. — Только не сегодня.
Лариса улыбнулась так, как улыбаются люди, которые терпят чужую глупость.
— Вера, ну что ты, — сказала она. — Мы же семья.
И тут из кухни донёсся запах котлет.
Серёжка вдохнул и вдруг стал ещё печальнее.
— А можно… — начал он, но Лариса его перебила:
— Потом поедим. Сначала дело.
Вера Сергеевна вдруг подумала, что в некоторых семьях порядок именно такой: сначала «дело», то есть возьми и дай, а потом уже «поедим» — если хозяйка не успела устать.
— Лариса, — сказала она спокойно, — у нас планы. И вообще, мы никого не возим, пока не привыкнем. Мы машину купили для себя, не для графика родственников.
— Ой, началось… — Лариса махнула рукой. — Купили и сразу «для себя». А когда мы вам помогали, это что было? Когда мама Игоря вам… ну, сама знаешь.
Вот тут Вера Сергеевна сдержалась из последних сил. Потому что «когда мама помогала» — это была отдельная песня. Мама Игоря, светлая ей память, помогала так: давала две банки огурцов и потом годами напоминала, что благодаря этим огурцам они «на ноги встали». Хотя на ноги они вставали сами — с больными спинами, с работой, с вечной экономией на себе.
— Лариса, — повторила Вера Сергеевна. — Нет.
Лариса застыла. Глаза у неё стали круглыми.
— Понятно, — сказала она. — Значит так. Мы к вам больше не придём. Раз вы такие.
И ушла, прихватив Серёжку, как чемодан.
Вера Сергеевна закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Минуту постояла. Потом пошла на кухню, перевернула котлеты и сказала сама себе:
— Вот и всё. А ты боялась.
Игорь Палыч пришёл чуть позже из гаража — он любил спускаться к машине, как к новому члену семьи: проверить, всё ли на месте, не обидели ли.
— Кто приходил? — спросил он.
— Твои, — ответила Вера Сергеевна. — Хотели «по-быстрому». Ушли «навсегда».
— Навсегда — это на сколько? — устало уточнил Игорь Палыч.
— До следующей нужды, — сказала Вера Сергеевна и поставила перед ним тарелку. — Ешь. Нам с тобой ещё жить.
На следующий день началась новая серия семейного спектакля. Родня перестала здороваться. В прямом смысле. Встречали Веру Сергеевну у подъезда — отворачивались. В магазине у кассы могли стоять рядом и делать вид, что она — рекламный стенд с надписью «акция закончилась».
Вера Сергеевна сначала удивлялась, потом стала находить в этом даже удобство. Никто не рассказывал ей про чужие болезни, чужих детей, чужие ремонты. Никто не просил «подержать пакет», «дать взаймы до пятницы» и «посидеть часик» (часик обычно длился до темноты).
Но человек устроен странно: даже когда тебе легче, всё равно неприятно, что с тобой играют в молчанку, как в детском саду.
Однажды вечером Игорь Палыч вернулся раздражённый.
— Представляешь, — сказал он, — Лариса маме Тане (соседке) сказала, что мы теперь «себе на уме» и «денег не дадим, потому что у нас машина».
Вера Сергеевна подняла глаза от списка покупок. В списке значились: макароны (подешевле), яйца, масло «по акции», чай и корм для кота (кот у них был характерный, корм «по акции» презирал).
— А мы давали? — уточнила она.
— Давали, — признал Игорь Палыч. — Помнишь, Серёжке на курсы… и Ларисе на… ну, там.
— Помню, — кивнула Вера Сергеевна. — И как возвращали?
Игорь Палыч промолчал. Его молчание было самым честным ответом.
— Вот видишь, — сказала она. — Машина просто стала удобным поводом. Раньше поводом было «у вас две зарплаты», потом «у вас ремонт сделан», теперь «у вас руль». Людям не повод нужен — им нужен донор. Прости за слово, но по смыслу подходит.
Игорь Палыч вздохнул.
— Мне неприятно, — признался он. — Я же не хотел ссориться. Хотел просто… жить.
— Жить, — повторила Вера Сергеевна. — Вот и давай жить. Завтра поедем в гипермаркет. Там на крупы скидки и бытовая химия дешевле. И я хочу нормальную швабру, а не эту палку с тряпкой, которая разваливается как семейные отношения на фоне чужих запросов.
Игорь Палыч даже улыбнулся.
На следующий день они поехали. В машине пахло пластиком и новым чехлом на сиденье, который Вера Сергеевна купила, потому что «так спокойнее». Она вообще любила спокойствие. Спокойствие — это когда ты садишься, и ничего не липнет к тебе: ни сиденье, ни чужие проблемы.
В гипермаркете они набрали тележку. Крупы, макароны, масло, сахар — всё, что делает жизнь стабильной, даже если новости вокруг скачут. Взяли коту корм (не тот, который он презирал), взяли чай. Взяли швабру. Игорь Палыч, как человек практичный, ещё притащил набор лампочек, потому что «они всё равно перегорают».
На кассе Вера Сергеевна увидела Ларису. Та стояла через две очереди, с корзиной, в которой лежали самые дорогие фрукты и какие-то модные йогурты. Лариса заметила Веру Сергеевну тоже. И сделала вид, что рассматривает жвачку возле кассы с таким интересом, будто жвачка — смысл её жизни.
Вера Сергеевна спокойно отвернулась. И тут в голове у неё всплыло: «Врагу не сдаётся наш гордый…» — и она чуть не рассмеялась. Не от злости. От абсурда. Взрослые люди, а играют в школьников.
После гипермаркета они заехали на мойку. Игорь Палыч любил, когда машина чистая. Вера Сергеевна — когда чисто в голове. Иногда это совпадало.
И вот на мойке, пока Игорь Палыч расплачивался, Вера Сергеевна увидела сообщение в семейном чате. Написала Ира, та самая племянница:
«Нужна помощь. Срочно. Кто может отвезти нас с вещами? Нам сегодня надо съехать. Очень неприятная ситуация».
Вера Сергеевна прочитала и сразу поняла: вот оно. Вот «навсегда». Вот и закончилось.
Игорь Палыч тоже увидел, подошёл, посмотрел на экран, и у него на лице появилась та самая надежда, что «ну мы же люди».
— Может… — начал он.
Вера Сергеевна подняла руку.
— Может, — сказала она. — Но не так.
Она набрала ответ в чат медленно, аккуратно, как будто писала заявление.
«Можем помочь, если всё по-честному. Машина — не грузовик и не бесплатный сервис. Если нужно везти вещи: вы оплачиваете бензин по чеку и мойку после, плюс берёте с собой человека, который будет носить тяжёлое. И заранее пишете адреса и сколько рейсов. Мы не молодеем».
Отправила.
В чате повисла тишина. Такая тишина, что даже кот дома, наверное, чихнул.
Через минуту пришёл ответ от Иры:
«Ого. Я не думала, что вы такие».
Вера Сергеевна посмотрела на Игоря Палыча.
— Мы какие? — спросила она вслух, хотя вопрос был риторический.
— Неудобные, — тихо сказал Игорь Палыч.
— Да, — согласилась Вера Сергеевна. — Наконец-то.
И тут случилось неожиданное: в чат написал не Лариса и не Ира. Написала тётя Нина — женщина пожилая, молчаливая, которая обычно ставила только «спасибо» и картинки с розами.
«Правильно написали. А то все привыкли на чужом ехать. Вера, Игорь, не обижайтесь. Люди сейчас нервные. У всех денег нет, а запросы как на кино».
Вера Сергеевна вдруг почувствовала, как внутри у неё что-то отпускает. Потому что поддержка — это не когда тебе хлопают в ладоши, а когда кто-то один говорит правду, которую все боятся произнести.
Через час позвонила Ира. Голос был уже не дерзкий, а торопливый.
— Вера Сергеевна, — сказала она, — а если мы… ну… оплатим? Просто нам правда срочно. Нас хозяева… ну, выгоняют. Мы не ожидали.
Вера Сергеевна не любила чужие беды. Не потому что она плохая, а потому что чужие беды обычно приходили к ней не как «помоги», а как «ты обязана». Но тут была другая интонация. Тут впервые прозвучало слово «оплатим» без смеха.
— Хорошо, — сказала она. — Но по правилам. И без истерик. Мы приедем в шесть. У вас должны быть коробки, пакеты и два здоровых человека. Игорь будет за рулём, я — с бумагами и чеком. И никаких «а давайте ещё заедем». Только переезд.
Ира выдохнула, будто её не переезд спасли, а жизнь.
Переезд оказался цирком. В подъезде у Иры было тесно, пахло чужими котами и чей-то вчерашней жаркой картошкой. Вещи — как всегда: половина нужная, половина «жалко выбрасывать», и ещё одна половина — непонятно откуда взявшаяся. Пакеты рвались, коробки не закрывались, кто-то забыл скотч, и Ира бегала по квартире как персонаж из старой комедии, где всё валится, но почему-то смешно.
Вера Сергеевна стояла в стороне и думала: «Вот оно, высокое чувство — любовь и семья — на фоне пакета с шмотками и сломанной сушилки».
Лариса появилась через двадцать минут. С видом строгого судьи, который пришёл проверить, как выполняют его распоряжения.
— Я знала, что вы не бросите, — сказала она, будто это она уговорила их помочь.
Вера Сергеевна посмотрела на Ларису и поняла: сейчас будет попытка вернуть всё «как было». То есть чтобы им снова стало неловко брать деньги.
— Лариса, — спокойно сказала она, — Ира нам переведёт за бензин и мойку, как договаривались. Вот чек, я потом скину сумму. И ещё: мы не возим без договорённости. Потому что здоровье и время — тоже ресурс.
Лариса моргнула.
— Вера… ну ты…
— Я, — кивнула Вера Сергеевна. — И это не обсуждается.
Игорь Палыч в этот момент тащил коробку и выглядел героически, но без лишнего театра. Просто человек, который делает дело и не хочет слушать мораль.
Переезд они закончили к девяти. Машина устала, как человек после огорода. Игорь Палыч молча ехал домой. Вера Сергеевна смотрела в окно на вечерние фонари и думала: вот странно, в жизни всё важное решается не криками, а спокойным «нет».
Дома она поставила чайник. Достала печенье. Игорь Палыч сел и вдруг сказал:
— Знаешь… мне легче.
— Потому что мы помогли? — спросила она.
— Потому что мы помогли и не чувствовали себя виноватыми, — ответил он.
И это было самое точное объяснение.
На следующий день в чате появилась новая волна. Ира написала: «Спасибо. Перевела. Всё по чеку». И прикрепила перевод.
Лариса ничего не написала. Зато вечером позвонила. Уже без начальственного тона.
— Вера, — сказала она осторожно, — слушай… ты… ну… не обиделась?
Вера Сергеевна подняла глаза на Игоря Палыча. Он делал вид, что читает новости, но по одному уху было понятно: слушает всё.
— Лариса, — сказала Вера Сергеевна, — я не обиделась. Я просто больше не хочу жить в режиме «всем должна». Мы и так платим: за коммуналку, за еду, за лекарства, за всё. И за машину тоже платим. Мы не банк и не такси.
Лариса помолчала.
— Ты изменилась, — сказала она наконец.
— Нет, — спокойно ответила Вера Сергеевна. — Я просто перестала стесняться быть взрослой.
После этого разговора родня не стала вдруг доброй и мудрой. Нет. Жизнь так не работает. Просто у них появилось новое правило, которое никто официально не объявлял, но все почувствовали: к Вере Сергеевне и Игорю Палычу можно обращаться, но не как к бесплатной услуге.
С Ларисой они стали общаться реже. Зато — честнее. Она иногда пыталась включать своё «ну мы же семья», но уже без прежней уверенности. Потому что Вера Сергеевна научилась отвечать на это одной фразой:
— Семья — это когда уважают границы.
Однажды, через месяц, Лариса всё-таки пришла в гости. С тортом из магазина — не самым дорогим, обычным. Торт пах ванилином и попыткой помириться.
— Я тут… — сказала Лариса и вдруг смущённо добавила: — Можно я котлеты попробую? У тебя всегда вкусные.
Вера Сергеевна молча поставила на стол тарелку. Котлеты были вчерашние, но хорошие. Вчерашние котлеты — это вообще символ семейной жизни: не праздник, но надёжно.
Лариса ела и косилась на кухню, на Игоря Палыча, на Веру Сергеевну.
— А машина… — начала она осторожно. — Нормальная?
— Нормальная, — сказала Вера Сергеевна. — Ездит. Не капризничает. Как некоторые.
Игорь Палыч кашлянул, чтобы не рассмеяться.
Лариса сделала вид, что не поняла намёка, но губы у неё дрогнули.
— Ладно, — сказала она наконец. — Я поняла. Вы… молодцы. Просто… непривычно.
Вера Сергеевна пожала плечами.
— Ничего. Привыкнете. Мы тоже привыкали. К ценам, к новостям, к возрасту. И к тому, что счастье — это иногда просто возможность молча доехать домой и не слушать, кто кому что обязан.
После ухода Ларисы Игорь Палыч подошёл к окну и посмотрел вниз, на их серую машину. Она стояла у подъезда, аккуратная, никого не раздражала своим видом, но почему-то продолжала быть семейной темой номер один.
— Ну что, — сказал он. — Родня с нами разговаривает?
— Разговаривает, — сказала Вера Сергеевна. — Просто теперь словами, а не требованиями.
Игорь Палыч кивнул.
— А если снова начнут?
Вера Сергеевна пошла к раковине, включила воду и стала мыть посуду — потому что мир может шататься, а тарелки всё равно будут. На губах у неё появилась та самая спокойная улыбка человека, который наконец-то понял, как устроена справедливость в быту.
— Тогда мы снова купим тишину, — сказала она. — Она у нас теперь в комплекте. Вместе с рулём...