Много веков назад...
Ночь была безлунна, и речной лес шевелился, как будто слушал самих людей. В те времена, когда ещё соглашения между человеком и землёй заключали словами да клятвами, у края деревни бил живой ключ — родник, что давал воду и детям, и скоту. Хранительницей его была Марина — женщина в седых косах, что принимала роды и знала язык трав и зверья. Люди приносили ей хлеб, шкуру да слово благодарности, но не деньги: долг её был иным — она хранила завет.
Одна осень принесла голод и засуху вокруг, но не в село, там родник спасал от жажды и давал немного жизни растениям.
Проехал через село купец, обещал плату за воду, деньгами и зерном пшена, а тринадцать мужиков во главе с Лукой, старостой, решили: «Продадим чужим, нам зерно пригодится, от ручья не убудет».
Они вырыли отвод, камни проложили, чтобы чистая вода была и забрали плату у купца. У того в имении сразу всё ожило, пусть не до великого урожая, а зиму перезимуют. А вот в Сируварку пришла беда.
Урожай в ту осень погиб. Поля опустели. Марена пришла к отводу, что сотворили местные.
— Вы что сотворили? — сказала она тихо, и в её голосе был тот самый родник — свежий и строгий. — Вы нарушили клятву. Вы взяли не просто воду — вы взяли хлеб завтрашний и право просить у земли жизнь.
— А что тебе до того? — хохотнул Лука. — Каждая семья для себя сама рубль считать умеет. Купец дал нам зерно. Хранила вода кого хотела — теперь она наша.
— Это не ваша вода, — ответила Марена. — Это был договор. Я клялась хранить её, вы клялист не трогать, на том и жили все. Вы нарушили древний завет. За это платить придётся иначе, чем зерном, долг на вас теперь. Селяне притихли. Задумались. Только монах — молодой Михей, со своим верованием, что прибыл недавно, решил действовать. Он встал между людьми и Мариной и сказал, как на суде: «В ней бес, а не заветы, лес подаёт — дьявол берёт». Его слова подхватило людское недовольство. Обвинили её в колдовстве: «Она держит силу, чтоб нас держать». И тринадцать решились на самосуд. Но Михею мало было, он решил прогнуть женщину.
— Не бойся, Марина, — говорил он. — Скажи слово, покайся.
Она посмотрела на каждого, в том числе и на монаха. Она видела их души, видела, как свою вину и свои долги на неё хотят повесить. Ответа от неё они не получили.
Суд был простой: кто в старом храме возьмёт слово, тот и судья. Михей требовал казни, Лука требовал очищения для заблудшей души. Марину связали и повели к старой берёзе. День был пятница — и, как стечение обстоятельств, на табличке у ворот стояло тринадцатое число. Пятница — день тяжкий, казнили в этот день людей. Народ кричал, требовал сжечь ведьму, Лука поднял факел.
Марина стояла на соломе и произнесла:
— Вы взяли воду, которую клялись не трогать. Вы продали за хлеб чужую надежду. Вы не заплатили долг, что не рублём даётся. Я — хранительница имени и воды. Я связываю ваши имена с корнем берёзы. Пусть будет так: когда пятница выпадёт на тринадцатое, когда числа и дни сцепятся, тогда пробудится долг. Кто в ту ночь выйдет из дома, тот пойдёт по воде не своей. Кто назовёт чужое имя всуе — тот услышит своё последнее имя, и родник вспомнит, что вы взяли и вас было ровно тринадцать...
Она кинула пояс из соломы с тринадцатью узлами, прошептав их тринадцать имён и наложила заговор. Лука шагнул вперёд, чтобы поднять и разорвать пояс, но не смог, его рука заледенела, покрыв ладонь кровью. Люди запаниковали, бросили на солому палки с огнём и убежали по домам.
Марина не кричала, пела, и песня её была про реку и про то, как земля считает долги не по монете. Когда пламя съело руки, её голос поднялся выше и произнёс ясные слова:
— Я не прокляла, а связала. Всякий раз, как пятница выпадёт на тринадцатое число, мои узлы начнут расплетаться: они будут нумеровать имена ваших потомков, сто раз пересчитанные. Плата придёт от воды и от той клятвы, что сломана.
Так родился счёт: тринадцать имён и долг, который не перемолется и за тысячу лет. Память о суде и о костре жила в корне той берёзы: пояс не сгнил, узлы держались крепко...
Годы шли. Проклятье себя долго не проявляло, уснув после смерти последнего, но судьба любит играть узлами.
Прошло столетие, потом два — люди сменили одежду, веру, стиль жизни, но там, где было бывшее село, над каждым домом в пятницу тринадцатого, где вязались дни и числа, ветер начинал считать: «ш‑ш‑ш», как будто шепталось имя.
Первая расплата пришла в новое село, которое стало уже посёлком: молодая мещанская семья возвращалась поздно с ярмарки. Была пятница — тринадцатое октября. Отец, Григорий, вышел покурить и, смеясь с друзьями, назвал вслух имя прадеда, что был старостой. Дом задрожал. Из колодца под домом выплеснулась прохлада, и вместе с ней послышались мягкие шаги. Жена Григория схватила ребёнка, а сам он не мог ничего сказать. В их спальне зеркало повернулось к стене, а на окне появились следы — как от мокрых ладоней. Они заперлись, положили под порог иглы и спицы, шептали и церковную, и народную молитву — и всё равно утром Григорий сидел в кухне с пустыми глазами: на его губах как будто было написано имя прадеда, а родной язык не мог его произнести. Он ходил по дому, будто упырь, и однажды просто вышел, пошёл за водой — и не вернулся. Его тёща слышала, как ночами по дому кто‑то считал: «один… два… три… четыре... пять... и так, пока не замолкало после счёта на тринадцать».
Семья покинула этот дом и посёлок, Григория так и не нашли.
Проклятье не спрашивает, кто ты — священник или купец, мать или вор. Оно помнит долг. Оно выискивает тех, кто в своё время взял не по праву — продал воду, продал честь, продал своё имя. Оно приходит только тогда, когда день и число встречаются: пятница и тринадцатое. Тогда узлы Марины оживают, шепчут её последние слова и родник снова считает имена тех, кто его осквернил.
Люди в посёлке снова принялись за старые защиты: ставили на пороге ложку, клали на окно чёрную нить, серебряную монету, изображение святого. Кто‑то оставлял под дверью чашку воды и шептал: «Прости». Но были и те, кто думал: «Разберёмся» — и уходили по своим делам в ту ночь. Они уходили навсегда. Иногда возвращались тела — бледные, молчаливые, с глазами, полными того, что не стоит смотреть. Живые, но мёртвые. Искатели приключений, экстрасенсы и практики искали, как помочь людям, но даже спустя много лет, они оставляли только одно послание людям, старое правило: если есть долг — верни его вовремя. Не рублём и не словом, а тем, что обещал.
Марина не проклинала их, они сами себя прокляли, убив невинного, её заговор и дух ручья, породили проклятье, оно оживает только в тех, кто не платит по счетам души и жизни. Если когда‑нибудь вечером вы услышите у двери тихий стук, словно пальцы считают шаги, — это не ветер. Это родник вспоминает, и узлы в берёзе начинают тереться друг о друга, как цепи. Пятница и тринадцатое — совпадение простое, но для долгов оно сделано как ключ: открой — и воды выплеснутся, имя выйдет из твоего рта, и за ним придёт расчёт. 13 число, 13 чёрных судей, 13 узлов...
Последний раз проклятье просыпалось, когда шёл дождь, а посёлок стал городом. В новом доме, мой сосед по лестнице прошептал: «Сегодня пятница тринадцатое, мой прапра сколько-то там лет назад жил тут, говорят проклята земля», и рассмеялся, назвав имя...
В ту же ночь в его квартире зеркало покрылось трещинами, а на кухонном столе осталась кружка с отпечатком губ — будто кто‑то пил холодную родниковую воду. Когда пришли утром, на столе лежал листок бумаги, на котором было написано одно слово — чьё‑то имя, под ним дата, 13-е, пятница.
На улице давно нет той берёзы, только её корни гниют под толщиной асфальта, где‑то под нимм зашуршало, словно кто‑то пересчитал свои долги и затянул узлы.
Пусть вам никогда не придётся платить счётом, который считает не человек. И если вы услышите, что по двору кто‑то идёт, считая: «один, два…», запомните — счёт может закончиться на «тринадцать и убежать не получится».
©️ Ксения Фир