Кажется, это началось с того самого утра, когда я поймала себя на мысли, что разглядываю не ленту новостей, а прожилки на кленовом листе, прилипшем к мокрому асфальту. Он был совершенен в своей обреченности — желтый, с коричневыми крапинками, словно веснушками, и тончайшей паутиной линий, которую природа вышила с ювелирной точностью. Я стояла посреди парка, сжимая в руках остывший стаканчик с кофе, и чувствовала острое, почти физическое желание не сфотографировать его, а срисовать. Переложить эту сложную, умирающую красоту на бумагу, чтобы удержать мгновение, которое иначе сгниет в луже или улетит в мусорный бак вместе с моим стаканчиком. Именно тогда в моей голове что-то щелкнуло, и мир разделился на «до» и «после» — на жизнь без скетчбука и жизнь, где каждый лепесток стал событием.
Мой путь в ботаническую живопись и скетчинг был путем побега. Побега от цифрового шума, от мельтешения экранов, от бесконечных сообщений, которые требуют мгновенных ответов. Я тонула в информационном потоке, и моим спасательным кругом стал лист бумаги. Сначала это были робкие попытки изобразить фикус на подоконнике шариковой ручкой, просто чтобы занять руки во время скучного рабочего созвона. Но постепенно хобби захватило меня целиком, трансформировавшись из способа убить время в способ остановить время.
Сейчас я не мыслю своей жизни без альбома формата А5, который помещается в любую сумку. Мой арсенал невелик и, на первый взгляд, прост: несколько линеров разной толщины, механический карандаш, ластик-клячка и маленькая, потрепанная палитра с акварелью. Этого достаточно, чтобы чувствовать себя демиургом маленького бумажного сада. Но это лишь инструменты. Настоящее волшебство начинается, когда ты садишься напротив объекта и пытаешься вести с ним диалог.
Как-то раз моя подруга Лена, застав меня за этим занятием в кофейне, удивленно спросила:
— Ты рисуешь этот веник? — она кивнула на эустому в маленьком стакане, стоящую на нашем столике. — Он же искусственный. Зачем срисовывать пластмассу?
Я подняла глаза и улыбнулась. В ее вопросе была такая неподдельная искренность и даже доля презрения к моему «неживому» объекту.
— А ты присмотрись, — сказала я, протягивая ей лупу, которая всегда лежит у меня в рюкзаке. — Он только кажется искусственным. Видишь этот бутон? Он чуть надломился у основания, и пластмасса так не поведет себя. А на лепестках — микроскопические пылинки, которые красиво рассеивают свет.
Лена недоверчиво прищурилась, взяла лупу и замолчала секунд на тридцать.
— Черт возьми, — выдохнула она наконец. — А ведь правда. Он живой. Просто застывший. Как муха в янтаре.
— Вот именно, — кивнула я. — Моя задача — не скопировать форму, а найти эту жизнь. Поймать тот самый свет.
И в этом, наверное, главный парадокс ботанического скетчинга. Мы рисуем статичные, часто срезанные или даже засушенные растения, пытаясь докопаться до сути жизни. Мы препарируем взглядом цветок, разбираем его на составные части: стебель, чашелистик, тычинки, пестик. В этом есть что-то почти медитативное и одновременно научное. Ты перестаешь быть просто художником, ты становишься исследователем, биологом, философом.
Я люблю минимализм. Многие представляют ботаническую иллюстрацию как роскошные, многослойные акварели Ботанических садов Кью, где каждый миллиметр выписан с фотографической точностью. Это высший пилотаж, безусловно, но моя душа лежит к другому. К графике. К чистому, звонкому рисунку линером, где нет права на ошибку.
Рисование линером — это разговор начистоту. Ты не можешь стереть линию, которая пошла не туда. Ты принимаешь ее, и она становится частью рисунка, частью истории этого листа. Иногда я ловлю себя на том, что провожу контур стебля и замираю. Воздух застревает в легких. Это момент истины: либо ты чувствуешь растение, и рука сама ведет плавную, живую линию, либо ты боишься, и линия выходит дрожащей, мертвой. Линер не прощает трусости.
Акварель же в моем исполнении — это скорее легкое прикосновение, намек на цвет. Я люблю минималистичные открытки, где почти весь лист белый, а в центре — тонкая веточка лаванды или эвкалипта, едва тронутая фиолетовым или серо-зеленым. Белая бумага дышит, она дает растению пространство для жизни. Это как хокку: минимум слов, максимум смысла.
Мой скетчбук — это дневник наблюдений. Вот, например, разворот с кактусом, который цветет раз в год. Я ждала этого дня, ставила будильник на шесть утра, чтобы поймать утренний свет, падающий на его махровые цветы. Я сидела на полу в спальне, поджав ноги, и пыталась передать нежность этих кремовых лепестков, которые так контрастируют с колючим, суровым телом кактуса. Я думала о том, как часто мы, люди, похожи на этот кактус: снаружи броня, шипы, защита, а внутри — что-то нежное и уязвимое, что мы боимся показать миру. И только изредка, при определенных обстоятельствах, это внутреннее пробивается наружу. И это так же прекрасно и мимолетно, как цветение кактуса.
Другой случай произошел в ботаническом саду. Я сидела на скамейке в оранжерее с орхидеями. Воздух был влажный и тяжелый, пахло прелой землей и тропиками. Рядом примостился пожилой мужчина с огромным профессиональным фотоаппаратом. Он щелкал затвором каждые несколько секунд, ловя ракурсы. Я же неторопливо рисовала один-единственный цветок фаленопсиса, который рос у самого стекла. Минут через двадцать мужчина не выдержал:
— Девушка, простите за любопытство, но это же чертовски неэффективно! — он рассмеялся, показывая на мой рисунок. — Я тут уже двести кадров сделал, пока вы над одним цветком колдуете.
Я посмотрела на свою почти законченную работу, где линером был прописан каждый изгиб "губы" орхидеи, и ответила:
— А сколько из этих двухсот кадров вы запомните? Через месяц вы откроете папку на компьютере, пролистаете их за две минуты и закроете. А я… — я провела пальцем по бумаге, — я запомнила запах этого места, тяжесть воздуха, вот эту трещинку на стекле за цветком и то, как свет играет на восковых лепестках. Я прожила с этим цветком час. Он останется со мной навсегда.
Мужчина задумался, убрал фотоаппарат и просто сел рядом. Мы молчали, глядя на орхидеи. Каждый о своем.
В этом и есть философия скетчинга. Мир сегодня перенасыщен изображениями. Нас атакуют миллионы картинок, фотографий еды, селфи, закатов. Они проносятся мимо, не задевая души. А когда ты рисуешь, ты вынужден смотреть. Действительно смотреть, а не видеть краем глаза. Ты замечаешь, что у мяты квадратный стебель, что пион в роспуске похож на растрепанное платье балерины, что на лепестках розы есть едва заметная опушка, которая делает ее бархатистой. Ты вступаешь в диалог с природой на ее языке — языке линий, форм и полутонов.
Особенно я люблю рисовать увядающие цветы. В этом есть какая-то щемящая, грустная красота. Купить свежий, упругий букет и наблюдать, как он меняется день за днем, фиксируя эти изменения в скетчбуке. Вот тюльпаны, которые стоят ровно и гордо. А через три дня их стебли изогнулись причудливыми дугами, пытаясь дотянуться до света, лепестки стали прозрачными, почти пергаментными, и начали осыпаться. Многие видят в этом смерть. Я вижу — последний танец. Танец перед уходом. И в этих изогнутых, надломленных линиях столько же жизни, сколько и в упругих, прямых стеблях. Просто жизнь другая. Зрелая, умудренная, смиренная.
Моя подруга Катя, которая занимается флористикой, однажды принесла мне охапку растений, которые должны были отправиться в мусорку после свадебной фотосессии — слегка подвявшие эвкалипт, сухоцветы и несколько веток хлопка.
— Смотри, это же готовый натюрморт! — сказала она, высыпая это великолепие на мой стол. — Сделай мне открытку с этим хлопком. Он такой… тактильный.
Я взяла в руки коробочку хлопка, раскрывшуюся, с пушистым белым облачком внутри. Она казалась невесомой. Рисовать ее линером было сложно — невозможно передать эту пушистость линией. Но в этом и вызов. Я использовала пунктир, тысячи мелких точек, чтобы создать иллюзию объема и воздушности. А рядом легла веточка лаванды, почти потерявшая цвет, но сохранившая аромат.
Рисуя их вместе, я думала о том, как устроена память. Хлопок — это белое, чистое облако, как свежие воспоминания. Лаванда — это аромат, который их будит. А сухие злаки — это костяк, структура, на которой все держится. Получилась не просто открытка, а целая история об уходящем лете, о тепле, которое еще хранится в этих высушенных солнцем стеблях.
Минималистичные открытки акварелью — это вообще отдельная любовь. Мне заказывают их на дни рождения, на свадьбы, просто так, без повода. Люди чувствуют в них что-то настоящее. Часто просят нарисовать не просто цветок, а конкретное растение, которое что-то значит для них. Например, веточку сирени с пятью лепестками, найденную в детстве, или первый подснежник, увиденный с любимым человеком. Я становлюсь проводником их воспоминаний. Я смешиваю краски, стараясь угадать тот самый оттенок, и наношу его легкой, почти прозрачной заливкой, оставляя бумагу сиять сквозь пигмент.
Бывает, я рисую и просто для себя, под настроение. Дождь за окном, чашка чая, на столе — случайный листик монстеры, упавший с горшка. Я беру линер и начинаю покрывать бумагу узорами. Я не копирую лист, я его придумываю. Превращаю прожилки в причудливые орнаменты, добавляю точки, штрихи. Это уже не ботаническая иллюстрация в чистом виде, это фантазия на тему. Дзен-рисование. Когда рука движется сама, а мозг отдыхает. В такие моменты приходят самые интересные мысли.
Недавно я поймала себя на аналогии с садом. Наша жизнь — это сад. А наши мысли, переживания, радости — это растения. Что-то цветет пышно и ярко, как пионы в июне. Что-то растет скромно, как полевые ромашки. Что-то приносит плоды. А что-то, к сожалению, увядает и засыхает. Ботанический скетчинг для меня — это способ ухаживать за этим внутренним садом. Когда я рисую, я пропалываю сорняки тревоги, поливаю ростки вдохновения и просто наслаждаюсь тишиной и красотой момента.
В этом безумном мире, где всё ускоряется, где нужно бежать, чтобы оставаться на месте, рисование растений — это мой личный акт замедления. Это протест против суеты. Это возможность сесть на траву (в прямом или переносном смысле), взять в руки одуванчик и потратить полчаса на то, чтобы изучить, как устроена его корзинка, как пушинки крепятся к цветоложу. И в эти полчаса мир перестает вращаться с бешеной скоростью. Он замирает, позволяя тебе рассмотреть себя.
Я часто думаю о том, что будет с моими скетчбуками через много лет. Мои дети или внуки (если они будут) откроют их и увидят цветы, которые росли у меня на подоконнике, или листья деревьев из парка, где я гуляла. Это будет моя рукописная летопись мира, который ушел. Ведь через пятьдесят лет, возможно, эти сорта фиалок уже исчезнут, а эти деревья спилят при расширении дороги. Но они останутся здесь, на пожелтевшей бумаге, зафиксированные тонкой линией линера и прозрачным слоем акварели. Это ли не магия?
Мой инструментарий, как я уже говорила, прост до неприличия. Линеры я предпочитаю водостойкие, фирмы, которую уже не меняю года три — так привыкла к руке. Акварель — обычные кюветы, не самые дорогие, но и не самые дешевые. Кисти — синтетика, пара штук: тонкая для деталей и средняя для заливок. И блокнот. Обычный, на пружинке, с плотной бумагой, которая не коробится от воды. Всё это богатство помещается в небольшой косметичке. Мой храм искусства всегда со мной.
Выходные я часто провожу в старом ботаническом саду при университете. Там есть заброшенная оранжерея с кактусами, пахнущая пылью и теплом. Я сажусь на корточки перед колючими шариками и начинаю рисовать. Смотрители сначала косились, а потом привыкли. Одна женщина, тетя Зина, как-то принесла мне кружку чая из своего термоса.
— Сидишь, всё записываешь? — спросила она, кивая на мой скетчбук. — А зачем? Они ж одинаковые, колючки эти.
— Тетя Зина, — ответила я, — вы на своих внуков, когда они маленькие были, смотрели — они тоже все сначала одинаковые. А потом глядь — один улыбается, другой хмурится. Так и тут. У каждого свой характер. Вон тот, с длинными колючками, — он как старый ворчун. А этот, мохнатенький, — он добряк.
Тетя Зина улыбнулась и покачала головой: «Чудная ты».
И, наверное, я действительно чудная. Чудная в том смысле, что вижу чудо там, где другие проходят мимо. В трещинке на коре дерева, в изгибе травинки, в капле росы на бутоне розы. И я пытаюсь это чудо поймать и передать другим — через линер, через акварель, через бумагу. Я не гонюсь за портретным сходством. Я гонюсь за ощущением. За тем самым щемящим чувством, когда понимаешь, что ты — часть этого огромного, зеленого, дышащего мира. И что даже самый маленький набросок полевого цветка — это твой способ сказать миру: «Я тебя вижу. Я тебя помню. Ты прекрасен».
Так что, если вы вдруг увидите девушку, которая сидит в парке на лавочке и самозабвенно черкает что-то в блокноте, не отворачивайтесь. Возможно, она просто ловит время. Останавливает мгновение. Или ведет диалог с одуванчиком о вечном. В конце концов, в мире, где всё так быстротечно, умение остановиться и рассмотреть листик — это и есть настоящая роскошь и самая честная философия, которую я знаю.