Не родись красивой 97
Кондрат тут же одёрнул себя. Как ни крути, Ольга — Колькина жена. И быть с ним, с Кондратом, она не может. Не имеет права. И он — тоже.
Это было плохо. Это было неправильно.
Но сейчас Кондрат старался не думать об этом.
Главное — её освободят.
Главное — она выйдет из-за решётки.
Главное — она будет жива и свободна.
А там…
Может быть, уже к весне она вернётся сюда. Будет жить здесь. Совсем рядом.
Только теперь, позволив себе на короткое мгновение расслабиться, Кондрат вдруг ясно и остро почувствовал, как сильно он хочет видеть Ольгу. Это ощущение накрыло его внезапно, без предупреждения, будто всё это время он держал себя в железной узде, а теперь эта узда ослабла. Он понял, как сильно по ней соскучился — по её взгляду, по тихому голосу, по той особенной манере смотреть прямо, словно видеть человека насквозь.
Несмотря на бесконечную занятость, разъезды, доклады, допросы, бессонные ночи, мысли о ней не оставляли его ни на минуту. Они возвращались сами собой — в дороге, в конторе, по ночам, когда казалось, что усталость должна свалить с ног. Он вспоминал её глаза, вспоминал, как она слушала, как улыбалась, как молчала. Эти воспоминания жили в нём своей отдельной жизнью.
И вместе с этим поднималась злость — старая, невыветрившаяся. Злость на брата. Стоило Кондрату лишь чуть ослабить внутренний контроль, как она прорывалась наружу. Он снова и снова мысленно корил Кольку: за то, что тот испоганил девчонке жизнь, закружил голову, увёл за собой, не подумав, не рассчитав.А она, глупая, доверчивая, поверила, пошла за ним, не оглядываясь.
И сейчас, когда она станет свободной, было непонятно, сколько времени прослужит Николай и когда вообще сможет вернуться. Сроки были туманны, дороги — длинны, а служба не спрашивает, когда человеку нужно домой. Ольга опять останется одна. Без опоры и поддержки.
И тут мысль, опасная и постыдная, мелькнула сама собой:
А если он вернётся нескоро… то у меня есть шанс.
Кондрат резко остановился, словно наткнулся на невидимую преграду. Внутри сразу же начался спор — жёсткий, беспощадный.
— Какой ещё шанс? — сказал он себе. — Она замужем. И муж её — не ты. А твой брат.
От этой мысли стало горько и зло. Кондрат с досадой сплюнул в сторону, будто стараясь выбросить из себя всё лишнее, и пошёл быстрым шагом, как будто можно было убежать от собственных мыслей.
И всё же он взял себя в руки. Дело не терпело лишних раздумий. Везде намечались колхозные собрания. На них предстояло обсудить планы на наступивший год.
На самом деле Кондрата интересовали не сами планы. Его занимало другое: настроение людей, то, как они относятся к этим решениям партии, что говорят между собой, что держат в уме. Он знал: в деревне ещё оставались те, кто сторонился общественного хозяйства, кто не принимал его сердцем. И важно было не только выявить таких, но и сделать так, чтобы их сомнения не выходили наружу. А лучше всего — чтобы они сами, без лишнего нажима, стали колхозниками, растворились в общем деле.
Председатель вновь жаловался на Илютину. Говорил долго, сбивчиво, с досадой, словно оправдывался не столько перед Кондратом, сколько перед самим собой. Анна, по его словам, сеяла сомнения среди баб: при встречах на улице, у колодца, на посиделках — тихо, настойчиво, будто между прочим. Убеждала, что личное хозяйство надёжнее, что своя корова и своя земля кормят лучше, чем общее дело, где всё «размыто» и никто ни за что толком не отвечает.
Председатель подчёркивал, что не по слухам знает это — сам слышал разговор, и потому счёл нужным донести об этом Кондрату. В его голосе слышалось беспокойство: он понимал, что такие речи опасны, что они легко пускают корни, особенно среди женщин, уставших, измотанных, привыкших рассчитывать только на себя.
Кондрат выслушал его молча, не перебивая. Лицо его оставалось спокойным, почти равнодушным, но внутри он уже принял решение. Он велел председателю писать бумагу — сухо, чётко, по существу. Кондрат намеревался дать этой бумаге ход, потому что понимал: подобные разговоры — не пустяк и не бабьи сплетни, а подтачивание самой основы, на которой сейчас строилась новая жизнь.
Он и сам не раз разговаривал с Анной. Помнил эти беседы хорошо. Анна слушала его вполуха, с усмешкой, с видом человека, который считает себя умнее собеседника. Для неё Кондрат оставался деревенским парнем, слишком рано возомнившим о себе, слишком уверовавшим во власть, которая, по её мнению, не имела настоящей силы. Она не верила, что советская власть способна сделать деревню богатой, не верила в общее хозяйство, в коллективный труд, и это своё неверие не скрывала.
Кондрат понимал: такие, как Анна, опасны именно тем, что говорят уверенно и просто. И потому откладывать решение он не собирался.
Кондрат понимал: стоит только дать этой бумаге ход — и Илютиных, скорее всего, привлекут. Мысль эта была тяжёлой, неприятной, но другого выхода он не видел. Анна своим языком, своей упорной, упрямой речью сводила на нет все усилия партии, разъедала их изнутри, как ржавчина. Сегодня она говорила с бабами, завтра сомнения пойдут дальше, и тогда удержать людей будет куда сложнее.
— Ты её припугни в последний раз, — сказал Кондрат председателю негромко, но твёрдо. — Скажи прямо: если будет и дальше такие разговоры вести, придётся из деревни выселять.
Председатель молча кивнул, не задавая лишних вопросов. Он всё понял. И по его взгляду Кондрат видел: тот и сам боится этого шага, но ещё больше боится упустить контроль.
Домой Кондрат возвращался уставшим и раздражённым. По большому счёту, Илютины были людьми работящими, хозяйственными, не лодырями.Но одно дело, работать, и совсем другое, вести антисоветскую политику, пусть даже словом. Оставался всего шаг до того, чтобы таких людей начали считать социально опасными.
Когда он вошёл в дом, все были в сборе. Отец сидел у стола и ладил на граблях «пальцы». Они вывалились из своих отверстий, и Фрол строгал новые из толстых, крепких веток. Работал сосредоточенно, молча, привычно. Полинка читала книжку при свете лампы, губы её едва заметно шевелились, будто она проговаривала слова про себя. Евдокия, наклонившись, пряла пряжу — ровно, спок
Эта сцена вдруг больно кольнула Кондрата. Она напомнила ему детство: как они, нагулявшись допоздна, забирались на печь, грелись, слушали скрип прялки, постукивание инструментов отца и чувствовали, что мир стоит прочно, пока родители заняты делом.
Евдокия взглянула на сына и вздохнула с облегчением: Кондрат был дома.
ПРодолжение.