Если бы кто-то взялся подсчитать все работы Эдгара Дега, его картины, пастели, рисунки, монотипии, то обнаружил бы странную вещь.
Три четверти из них изображают женщин. Полторы тысячи балерин, прачек, шляпниц, купальщиц, и при этом сам художник за семьдесят лет жизни не подпустил к себе ни одну из них ближе, чем на расстояние вытянутой кисти.
«Меня называют живописцем танцовщиц, - усмехался он. - Но никому и в голову не приходит, что меня интересует только движение и красивая одежда».
Так говорил торговцу картинами Амбруазу Воллару человек, который не женился, не завёл детей и, кажется, не испытывал в этом ни малейшей потребности.
Художнику Пьеру Жоржу Жанньо он признался и того откровеннее.
«Я, пожалуй, слишком часто рассматривал женщину как животное».
Своих натурщиц Дега заставлял часами стоять с задранной ногой и заломленными за голову руками (чего стоило одно только «хрустеть суставами у станка», как вспоминал критик Джон Ричардсон).
Называл их «мои маленькие обезьянки», а когда одна знакомая дама не явилась на обед, сославшись на нездоровье, фыркнул.
«Женщины выдумали слово „страдание"».
Что за человек, мизантроп и сухарь? Ренуар, знавший его полвека, под конец не выдержал. «Что за существо этот Дега! Все друзья вынуждены были его покинуть; я ушёл одним из последних, но даже я не смог продержаться до конца».
Читатель вправе спросить, зачем же тогда полторы тысячи женских фигур. Зачем балерины и прачки, зачем купальщицы, если всё это «животные»?
В 1875 году архитектор Шарль Гарнье открыл новое здание Оперы, которое и сегодня стоит в центре Парижа. Мрамор и позолота, хрустальные люстры.
Но Гарнье предусмотрел кое-что особенное. Отдельный вход для так называемых богатых подписчиков, имевших право проходить за кулисы.
В чём состояло это право, объяснять не надо.
За кулисами находился репетиционный зал, куда богатеи приходили «посмотреть на танцовщиц».
На деле это был рынок, где товаром были девочки.
Их называли «маленькие крысы». Дети из нищих семей, начинавшие обучение с шести лет, работавшие шесть дней в неделю.
Жалованье было грошовым, и не случайно. Ещё в тридцатых годах администратор Оперы Луи Верон нарочно снизил танцовщицам зарплату, вынуждая их искать «покровителей» среди публики.
Система работала исправно.
Матери приводили дочерей к абонентам, абоненты платили. Одна из балерин, сбежавшая из этого круга, вспоминала позднее.
«Как только она входит в Оперу, её судьба продажной женщины решена».
Вот в этот мир и ходил Дега, почти каждый день, на протяжении десятилетий. Правда, денег на абонемент у него не было (каково для человека из банкирской семьи!), и он пробирался за кулисы по пропускам приятелей. Рисовал то, что видел.
Усталых девочек, их растянутые мышцы, их матерей, сидящих в углу в ожидании «покровителя».
Самой знаменитой из этих девочек стала Мари ван Гутем. В 1881 году Дега выставил её восковую фигурку, «Маленькая танцовщица четырнадцати лет». Публика ахнула, и не от восторга.
Критик Поль Манц назвал статуэтку «цветком преждевременной порочности».
Но кто была сама Мари?
Мать подрабатывала, занимаясь непристойным делом, старшая сестра была осуждена за ограбление клиента. Саму Мари уволили из Оперы за постоянные опоздания.
Что с ней стало потом, мы не знаем.
Дега, стало быть, ничего не приукрашивал. Он показывал правду, и за это его называли мизогинистом.
Но откуда взялась эта ледяная зоркость? Читатель, боюсь, тут без биографии не обойтись.
Эдгар Дега родился 19 июля 1834 года в Париже, и был старшим из пяти детей. Семья была богатой. Дед по отцовской линии основал банк в Неаполе, отец Огюст управлял парижским отделением. Мать, Селестин Муссон, креолка из Нового Орлеана, умерла 4 сентября 1847 года. Эдгару тогда было тринадцать.
О матери он почти не рассказывал. Поэту Полю Валери как-то обронил странное воспоминание, мол, однажды, за обедом мать раздражённо барабанила пальцами по краю стола и звала «Огюст! Огюст!», а отец молчал и через минуту тихо вышел из комнаты.
Что такого было в этой ситуации, Дега не объяснил, но говорил, что её запомнил на всю жизнь.
После смерти матери мальчик замкнулся. Он поступил в Школу изящных искусств, в 1855 году встретил самого Энгра, и тот, говорят, сказал ему:
«Рисуйте линии, молодой человек, и ещё линии, и по памяти, и с натуры, и вы станете хорошим художником».
Дега послушался, и линии стали его религией.
Но вот что случилось дальше. В 1874 году ушёл из жизни отец.
Банк рухнул, и выяснилось, что брат Рене наделал чудовищных долгов и вдобавок бросил свою слепую жену Эстеллу с шестью детьми, сбежав с женщиной (имя которой Америка).
Дега продал дом и коллекцию. Он расплатился с кредиторами, спасая честь семьи, и оказался нищим, впервые в жизни завися от продажи собственных работ.
Вот с этого момента и начались балерины.
Картины с ними покупали охотнее всего. Добавлю от себя, что в этом есть своя горькая ирония. Человек, презиравший торговлю телом в Опере, сам вынужден был торговать изображениями этих тел, чтобы выжить.
«Художник должен жить отдельно, и его частная жизнь должна оставаться неизвестной», - говорил он ирландскому писателю Джорджу Муру.
Всю жизнь следовал этому правилу.
В январе 1886 года Дега написал другу письмо, которое трудно забыть.
«Всё во мне стареет… Даже это сердце стало чем-то искусственным. Танцовщицы зашили его в мешочек из розового атласа, слегка выцветшего, как их пуанты».
Ему было пятьдесят два, зрение уже слабело, и с каждым годом мир вокруг терял резкость.
А потом началось дело Дрейфуса, и Дега потерял друзей.
Альфред Дрейфус, офицер-еврей, обвинённый в шпионаже в 1894 году, расколол Францию надвое. Импрессионисты разошлись по разные стороны баррикады. Моне, Кэссетт и Писсарро встали за Дрейфуса, а Дега, Сезанн и Ренуар были против.
Но Дега пошёл дальше прочих, он возненавидел евреев как таковых.
Камиль Писсарро, единственный еврей среди импрессионистов, написал сыну Люсьену, что Дега «дикий антисемит». Служанка Зоэ читала ему за завтраком газету «La Libre Parole», антисемитское издание Эдуара Дрюмона, а Дега кивал и соглашался.
Он уволил натурщицу, заподозрив в ней еврейку (та оказалась протестанткой), а с Людовиком Галеви, другом детства, порвал после одного спора о Дрейфусе. Вышел из его дома и больше не вернулся.
Когда Дега узнал, что Писсарро считал его «величайшим художником эпохи», он ответил.
«Да, но это было до дела Дрейфуса».
Не скрою, история скверная, но именно здесь, читатель, мы подбираемся к самому интересному, потому что женщины, которых Дега будто бы ненавидел, оказались единственными, кто остался с ним до конца.
В 1877 году Дега зашёл в Салон и остановился перед картиной незнакомой художницы. Повернулся к приятелю Турни и сказал:
«Вот человек, который чувствует так же, как я».
Художницу звали Мэри Кэссетт. Американка из Питтсбурга, одна из немногих женщин, пробившихся в парижский мир искусства. Дега пригласил её участвовать в выставках импрессионистов, и она согласилась. Так началась дружба, продлившаяся сорок лет, до его смерти в 1917 году.
Кэссетт никогда не была замужем (это они с Дега имели общее). Она продавала его картины в Америке, он критиковал её работы с беспощадной прямотой, и она принимала эту прямоту, потому что знала ей цену.
«Он единственный мужчина, чьё суждение может мне помочь».
Но однажды, увидев её картину «Две женщины, срывающие плоды», Дега сказал:
«Ни одна женщина не имеет права так рисовать».
Что это было, комплимент или зависть? Кэссетт промолчала. После его смерти сказала:
«Он был моим старейшим другом здесь и последним великим художником XIX века».
А всю переписку с Дега сожгла перед собственной смертью. Что было в тех письмах, мы уже не узнаем.
Была и другая женщина. Сюзанна Валадон, дочь прачки, бывшая цирковая акробатка и натурщица, самоучка. Она принесла Дега свои рисунки, ни на что особенно не рассчитывая. Он посмотрел и сказал:
«Да, это правда. Вы - одна из нас».
Стал покупать её работы с первого дня. Повесил её рисунки у себя в мастерской рядом с Энгром, Делакруа и Мане. Учил её гравюре на собственном станке, называл «Ужасная Мария», «Свирепая Валадон», и в этих прозвищах было больше нежности, чем во всех его «обезьянках».
В 1894 году, благодаря его хлопотам, Валадон стала первой женщиной, выставившейся на Salon de la Nationale.
Вот она, разгадка.
«Мизогинист» Дега сделал для женщин-художниц больше, чем любой «прогрессивный» мужчина его эпохи.
Он вовсе не ненавидел женщин, он ненавидел ложь о них, розовый сахар и фарфоровых куколок.
Он смотрел на балерин и видел рабочих лошадей с разбитыми ступнями, какая уж тут грация. Смотрел на прачек и видел пот и усталость, и рисовал ровно то, что видел, без грамма сочувствия, потому что сочувствие, по его мнению, было обычным враньем.
Последние годы Дега, почти слепой, в поношенном пальто, бродил по улицам Парижа до темноты.
В 1912 году снесли дом на улице Виктор-Массе, где он прожил четверть века; пришлось переехать на бульвар Клиши. Он больше не мог работать. 27 сентября 1917 года Эдгар Дега умер.
В мастерской нашли около ста пятидесяти восковых статуэток. Многие рассыпались от прикосновения.
А сегодня его балерины красуются на конфетных коробках и детских тетрадках, на кружках и магнитах. Самый сентиментальный сувенир в мире от человека, который ненавидел сентиментальность больше всего на свете.
«Я хотел бы быть знаменитым, но неизвестным», - говорил он когда-то. Вышло ровно наоборот.