– Денисик, у меня кран опять течёт. И лампочка в коридоре перегорела. Приедешь?
Я стоял на остановке. Семь утра, вторник. Маршрутка через двенадцать минут. До тётиного дома — пятьдесят минут в одну сторону, если без пробок. С пробками — час с лишним.
– Тёть Нин, я на работе до шести. Может, завтра?
– Завтра вода натечёт! Под линолеум! Пол вспучит! Приезжай сегодня, Денисик. Ты же знаешь — всё тебе достанется. Квартира, всё. Не жалей времени.
Не жалей времени. Семь лет она это говорила. Семь лет я не жалел.
А потом узнал, что квартира уже четыре года как завещана кошачьему приюту.
Но это — потом. А сначала — семь лет.
Мама умерла в две тысячи восемнадцатом. Рак. Быстро — от диагноза до конца четыре месяца. Мне было тридцать. Из родни осталась тётя Нина — мамина старшая сестра. Одинокая, бездетная, семьдесят четвёртого года рождения. Жила в двушке в спальном районе, на другом конце города.
На похоронах она плакала. Стояла в чёрной шали, маленькая, голос тонкий, почти девичий — не вяжется с возрастом.
– Денисик, мы с тобой одни остались, – сказала она после поминок. – Ты же не бросишь тётю?
Не брошу. Как можно бросить. Мамина сестра. Единственная родня.
Первый год она звонила раз в неделю. «Денисик, зайди в аптеку, мне давление скачет». «Денисик, привези молока и хлеба». «Денисик, полка в ванной отвалилась».
Я заезжал. По дороге с работы — крюк сорок минут. Покупал продукты, лекарства. Чинил полку, подкручивал ручку двери, менял лампочки.
В квартире пахло кошками. Шесть штук. Мурка, Барсик, Муся, Рыжик, Васька и Клёпа. Шесть мисок на кухне, три лотка в коридоре, шерсть на каждой поверхности. На диване, на стульях, в чае — я вылавливал кошачью шерстинку из чашки, а тётя Нина не замечала.
– Кошечки — они живые, Денисик, – говорила она, поправляя шаль. – Они меня любят. Не то что люди.
Она любила кошек больше всего на свете. Это я понял сразу. Но не сразу понял — насколько.
К концу первого года визиты стали чаще. Два раза в неделю. Потом три. Тётя Нина встречала меня у двери с бумажкой в руке. Список. Аккуратным почерком, шариковой ручкой.
«1. Кран на кухне — течёт.
2. Розетка в спальне — искрит.
3. Купить: молоко, творог, масло, хлеб, курица.
4. Отвезти Рыжика к ветеринару (чешется).
5. Вынести старый ковёр».
Пять пунктов. Иногда — восемь. Иногда — двенадцать.
Я брал бумажку. Засучивал рукава. И делал. Пункт за пунктом.
– Всё тебе достанется, Денисик, – говорила она, пока я лежал под раковиной с разводным ключом. – Квартира четыре с половиной миллиона. Я ж узнавала. Двушка, ремонт нормальный. Всё — тебе.
Четыре с половиной миллиона. Я лежал на полу, кошка Муся ходила по моей спине, а тётя Нина считала мне стоимость наследства. Как зарплату. Как аванс за работу, которую я выполнял бесплатно.
На третий год Олеся не выдержала.
Мы сидели на кухне. Десять вечера. Я вернулся от тёти — три часа: дорога, список, дорога обратно. Олеся грела мне ужин и молчала. Потом поставила тарелку и сказала:
– Денис, мы на отпуск копим третий год. А ты тёте каждый месяц тысяч по пять-шесть несёшь. Продукты, лекарства, всякая мелочь. За три года — считай, сто пятьдесят тысяч. Из нашего кармана.
Она была права. Я знал. Но тётя — одна. Мамина сестра. И квартира.
– Олесь, ну она же пенсионерка. Двадцать две тысячи пенсия. На шесть кошек и на себя — не хватает.
– На шесть кошек у неё хватает, – Олеся достала телефон. – Я в прошлый раз видела чек на холодильнике. Зоомагазин «Лапки». Восемь тысяч. Корм, витамины, наполнитель. Восемь тысяч в месяц — на кошек.
Восемь тысяч на кошек. Из двадцати двух тысяч пенсии. Четырнадцать — на всё остальное. А продукты, лекарства, бытовая мелочь — за мой счёт.
Я потёр затылок. Привычка, когда нервничаю — тру так, что кожа краснеет.
– Тёть Нин, – сказал я ей на следующем визите. – Может, вы на продукты свои тратить будете, а не на корм?
Она посмотрела на меня. Шаль поправила. Голос — тот самый, тонкий, хрупкий, как у девочки.
– Кошечки — они живые, Денисик! Их кормить надо! А ты же не бросишь тётю? Квартира-то четыре с половиной миллиона. Тебе всё. Потерпи.
Потерпи. Мама говорила то же самое, когда я в детстве разбивал коленку. «Потерпи, Денисик, пройдёт». Только мама не выставляла мне счёт за терпение.
Тётя Нина завела седьмую кошку через месяц. Подобрала у подъезда. Назвала Пуговкой.
Семь кошек. Восемь тысяч в месяц превратились в десять. На продукты тёте оставалось двенадцать тысяч. На лекарства — ничего. Лекарства — мои.
Я подсчитал. Как Олеся просила — на бумажке, по пунктам.
Продукты: три-четыре тысячи в месяц. Лекарства: две-три. Бытовая мелочь — тряпки, лампочки, средства для уборки: тысяча. Ветеринар для кошек (она и это на меня повесила — «Денисик, Рыжик чешется, отвези»): две тысячи в среднем.
Сорок-пятьдесят тысяч в год. За семь лет — около трёхсот тысяч рублей.
Триста тысяч. И две с половиной тысячи часов в маршрутках. По пятьдесят минут в одну сторону, три-четыре раза в неделю, пятьдесят две недели, семь лет.
Я не считал тогда. Посчитал потом. Когда уже было всё равно.
На пятый год тётя Нина позвонила в час ночи.
Я спал. Олеся спала. Телефон зазвонил — я подскочил, сердце колотилось.
– Денисик! Муся рожает! Приезжай!
Час ночи. Маршрутки не ходят. Такси — девятьсот рублей в одну сторону.
– Тёть Нин, вызовите ветеринара.
– Какого ветеринара в час ночи?! Приезжай! Ты же умеешь!
Я не умел. Я токарь. Я умею кран менять и полку вешать. Котов я не принимал никогда.
Но поехал. На такси. Девятьсот рублей.
Приехал — Муся уже родила. Четыре котёнка. Тётя Нина сидела рядом, в шали, с блюдечком молока.
– Денисик, помоги коробку найти. И тряпок нарежь. И молока подогрей.
Я нарезал тряпок. Подогрел молока. Нашёл коробку. Подстелил. Уложил котят. Тётя Нина смотрела и командовала.
Чаю она мне не предложила. За три часа — ни чашки. Я уехал в четыре утра. Такси обратно — тысяча сто (ночная наценка). Два часа поспал и пошёл на работу.
На следующий день — звонок.
– Денисик, я тебе список написала. Смеситель в ванной поменять, старый ковёр вынести — он тяжёлый, и котят по объявлению раздать. Четырёх.
Список. Как всегда. Бумажка, шариковая ручка, аккуратный почерк.
Олеся вечером сказала:
– Ты её бесплатный работник. Она тобой пользуется. Квартирой манит, как морковкой перед осликом.
Я молчал. Тёр затылок.
– Она же тётя, – сказал я. – И квартира.
– Квартира, – повторила Олеся. – А ты уверен, что она тебе её оставит?
– Она каждый раз говорит.
– Говорит. А ты завещание видел?
Нет. Завещания я не видел. Ни разу за семь лет. Слышал — «всё тебе достанется, Денисик». Тысячу раз слышал. Но на бумаге — ни разу.
– Ей семьдесят четыре, – сказала Олеся. – Семь кошек. И ты — бесплатный мальчик на побегушках. Подумай.
Я подумал. Но ничего не сделал. Потому что «тётя есть тётя». Потому что «мамина сестра». Потому что триста тысяч и две с половиной тысячи часов — и бросить сейчас значит, что всё это было зря.
И продолжал ездить. Три-четыре раза в неделю. Пятьдесят минут в одну сторону. Список на бумажке. Кран, розетка, молоко, лекарства, ветеринар.
Только стал замечать — соседка Ирина Павловна на площадке здоровается как-то по-особому. Глаза отводит. Будто знает что-то, чего я не знаю. И не решается сказать.
Седьмой год. Март две тысячи двадцать шестого.
Я поднимался к тёте по лестнице — лифт опять сломался. Третий этаж. На площадке стояла Ирина Павловна — доставала ключи из сумки.
– Здравствуйте, Ирина Павловна.
– Здравствуй, Денис.
Она посмотрела на меня. Потом на тётину дверь. И вдруг сказала:
– Ох, Денис, вы такой молодец, что помогаете. Столько лет — каждую неделю. Нина Аркадьевна счастливая, что у неё такой племянник.
– Спасибо, – сказал я.
– А то ведь квартиру-то она приюту завещала. Кошачьему. Давно уже. Четыре года назад нотариуса вызывала на дом, я свидетелем была. Подписывала.
Она сказала это спокойно. Обыденно. Как про погоду. Как будто я знал. Как будто все знали.
Я стоял на площадке. Рука на перилах. Ноги — будто в цемент залили.
– Приюту? – переспросил я.
– Ну да. «Мурчащий дом», на Восточной. Она им и при жизни помогает — корм возит, деньги перечисляет. А квартиру — после. Всё как положено, через нотариуса.
Ирина Павловна открыла дверь и ушла к себе.
Я стоял на площадке.
Четыре года назад. Завещание написано четыре года назад. Я к тому времени уже три года ездил. Каждую неделю. Продукты, лекарства, кран, розетка, кошки. Список на бумажке.
И три года после завещания — продолжал ездить. Потому что «всё тебе достанется, Денисик».
Четыре с половиной миллиона. Кошачьему приюту.
А мне — кран, розетка, молоко и Муськины котята в час ночи.
Я не позвонил в дверь. Стоял и смотрел на неё. Обитая коричневым дерматином, глазок заклеен изнутри — тётя боялась, что «подглядывают». Из-за двери — мяуканье. Семь кошек. Семь.
В кармане лежал пакет — молоко, творог, хлеб, масло. Курица. Тётин стандартный набор. Который я покупал на свои. Каждую неделю.
Я поставил пакет у двери. Развернулся. Спустился по лестнице. Вышел на улицу.
Маршрутка подошла через три минуты. Пятьдесят минут до дома. Я сидел у окна, смотрел на дорогу и тёр затылок до красноты.
Триста тысяч рублей. Две с половиной тысячи часов. Семь лет. И каждый визит — «всё тебе достанется, Денисик». Каждый. А завещание — приюту. Четыре года. Она четыре года смотрела мне в глаза и повторяла про квартиру, зная, что всё давно подписано.
Дома Олеся открыла дверь. Посмотрела на меня.
– Что случилось?
Я сел на табуретку в прихожей. Не разулся.
– Квартира завещана кошачьему приюту, – сказал я. – Четыре года назад. Соседка была свидетелем.
Олеся села рядом. На корточки, у стены. Взяла мою ладонь — широкую, с мозолями от разводных ключей и отвёрток.
– Ты знала? – спросил я.
– Нет. Но подозревала.
Мы сидели в прихожей. Тихо. За стеной — соседский телевизор. На кухне — капал кран. Наш, не тётин. Свой кран я так и не починил — не хватало времени. Всё время уходило на тётин.
– Что будешь делать? – спросила Олеся.
Я достал телефон. Открыл контакт «Тётя Нина». Посмотрел на него. Семь лет этот номер звонил мне три-четыре раза в неделю. Списки, просьбы, жалобы, кошки.
Я не заблокировал. Не удалил. Просто — перестал брать трубку.
Без скандала. Без «последнего разговора». Без «тётя, я всё знаю». Просто — тишина.
Олеся смотрела.
– Не объяснишь ей?
– Нет.
– Почему?
Я подумал. Потёр затылок.
– Потому что семь лет объяснений — в одну сторону. Она не слышит. Она слышит только кошек.
Олеся кивнула. Встала. Пошла на кухню. Через минуту вернулась с чашкой чая. Горячей. Поставила на тумбочку рядом со мной.
Первый чай за семь лет, который мне кто-то предложил после поездки к тёте.
Прошло четыре месяца.
Тётя Нина звонила первые две недели. По шесть-семь раз в день. Утром, днём, вечером. Я видел её имя на экране. Не брал.
Потом — реже. Три раза в день. Потом — раз. Потом — через день.
Потом — перестала.
Через Ирину Павловну знаю: тётя наняла девочку-волонтёра из того самого приюта. «Мурчащий дом». Двадцать три года, студентка ветеринарного. Приходит три раза в неделю — продукты, аптека, кошки. Бесплатно. Приют заботится о своей будущей благодетельнице.
Нина рассказывает соседям, что племянник «бросил старуху». «Единственный родной человек — и бросил. Молодёжь нынче такая. Ни стыда, ни совести». Про завещание и приют — ни слова. Про четыре с половиной миллиона — ни слова. Про семь лет и триста тысяч моих рублей — ни слова.
Я починил кран на своей кухне. Тот, который капал два года, пока я чинил тётин. Двадцать минут — и тишина. Капать перестало.
Олеся сказала:
– Странно. Без маршрутки — столько свободного времени.
Свободного времени. Три-четыре вечера в неделю. Которые семь лет принадлежали тёте Нине и её кошкам.
Иногда я думаю — может, надо было позвонить. Сказать ей в глаза: «Я знаю про завещание. Знаю, что ты мне врала четыре года. Что каждый раз, когда говорила "всё тебе достанется" — ты знала, что ничего не достанется». Может, ей стало бы стыдно. Может, она бы объяснила.
А может — нет. Может, она бы сказала: «Кошечки — они живые, Денисик. А ты — молодой, заработаешь». И поправила бы шаль. И достала бы бумажку со списком.
Не знаю. И проверять не хочу.
Перегнул я — исчезнуть без объяснений? Или после семи лет обмана человек имеет право просто перестать брать трубку?