Осенний дождь тяжело и монотонно стучал по стеклу большого окна просторной гостиной. Нина сидела за дубовым столом, аккуратно складывая листы новой рукописи.
Двадцать пять лет она была невидимой опорой в этом доме. Двадцать пять лет она вычитывала, исправляла, а порой и полностью переписывала целые главы, создавая тот самый неповторимый стиль, за который читатели так любили книги ее мужа. Борис вошел в комнату резко, его шаги по паркету звучали глухо и тяжело. Он не смотрел на нее, перебирая какие-то бумаги на комоде.
—Ты еще не закончила? — бросил он через плечо, нервно поправляя рукав дорогого пиджака.
—Осталось буквально несколько страниц, Боря, — тихо ответила Нина, не поднимая глаз. — Здесь в седьмой главе немного провисает диалог, я решила добавить больше глубины главному герою, чтобы его поступок казался логичным.
Борис резко повернулся, его лицо исказила гримаса раздражения. Он подошел к столу и хлопнул ладонью по стопке аккуратно сложенных листов.
—Хватит, Нина. Мне больше не нужна твоя редактура, — голос его звучал холодно, почти чужой. — Я ухожу.
Нина замерла. Резец карандаша в ее руке дрогнул и оставил на полях жирную серую черту. Она медленно подняла голову, пытаясь найти в его глазах привычную теплоту, но наткнулась лишь на ледяную стену.
—Уходишь? Куда? На банкет? — непонимающе переспросила она. — Ты же только вчера получил эту премию.
—Я подаю на развод, — чеканя каждое слово, произнес Борис. — Я больше так не могу. Ты меня тянешь на дно, понимаешь? Ты застряла в прошлом. Ты пахнешь нафталином и борщом, а мне нужно вдохновение. Мне нужен полет. Алиса — это космос, она моя новая муза.
—Алиса? Твоя двадцатипятилетняя помощница? — голос Нины сорвался на шепот. — Боря, что ты такое говоришь? Мы же вместе двадцать пять лет. Я всю жизнь посвятила тебе, твоему творчеству.
—Моему творчеству, Нина! — повысил голос Борис. — Имя на обложках — мое. Талант — мой. А ты просто выполняла техническую работу. По брачному контракту, который мы подписали десять лет назад, тебе не достается почти ничего из моих счетов. Но я не жестокий человек. Я оставляю тебе ту старую дачу твоего деда в тайге. Поезжай туда, Нина. Отдохни. Тебе уже ничего от жизни не надо.
Нина смотрела на мужчину, с которым делила радости и горести, болезни и триумфы, и не могла поверить, что это говорит он. Она молчала, потому что слова потеряли всякий смысл.
—Вещи я попрошу собрать завтра, — добавил он, направляясь к двери. — Не устраивай драм, мы взрослые люди.
Дорога на север заняла несколько суток. Сначала поезд, монотонно стучащий колесами по стыкам рельсов, затем тряский старый автобус, и наконец, попутная телега, запряженная неторопливой лошадью, которая довезла ее до самой окраины глухой деревни.
Лес здесь стоял стеной — темный, густой, древний. Воздух был настолько чистым и холодным, что с непривычки обжигал легкие. Нина стояла перед покосившимся забором своего нового жилища. Старый дом деда, почерневший от времени и дождей, смотрел на нее слепыми, пыльными окнами. Крыльцо поросло мхом, ступеньки жалобно скрипнули под ее ногами.
Внутри пахло сыростью, залежалой пылью и мышами. Печь давно не топили, по углам висела густая, серая паутина. Нина опустила тяжелую сумку на скрипучие половицы, села на единственный уцелевший стул и закрыла лицо руками. Тишина этого места давила, оглушала.
Впервые за много лет ей не нужно было никуда спешить, не нужно было никому готовить, не нужно было спасать чужие сюжеты. Но эта свобода оказалась невыносимо тяжелой. Она плакала долго, взахлеб, пока слезы не иссякли, оставив после себя лишь звенящую пустоту.
Прошло несколько недель. Депрессия накатывала волнами, прижимая к холодной постели, лишая сил. Но инстинкт выживания заставлял ее подниматься. Она начала прибираться. Каждый день, шаг за шагом, она отвоевывала пространство у разрухи.
Ну давай, милая, разгорайся, — тихо шептала Нина, стоя на коленях перед огромной русской печью и поднося спичку к сухим березовым щепкам.
Огонь нехотя лизнул кору, затем затрещал, набирая силу, и вскоре по дому поплыло долгожданное, живое тепло. Нина сидела на полу, глядя на пляшущие языки пламени, и слушала, как гудит ветер в трубе. Внезапно за окном мелькнула тень.
Нина вздрогнула и подошла к стеклу. Сумерки уже опустились на тайгу, укрывая землю синим пушистым снегом. На краю леса, возле старой поленницы, стоял зверь. Это был лис, но не привычный рыжий, а абсолютно черный, как сама таежная ночь. Лишь желтые, внимательные глаза светились в полутьме. Зверь был худым, шерсть его свалялась, но в его позе читалась дикая, непокоренная гордость.
Кто ты такой? — прошептала Нина, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Тоже один остался?
На следующее утро она положила на край крыльца кусок отварного мяса. Черный лис не появился. Но на рассвете второго дня мясо исчезло, а на снегу остались четкие, глубокие следы. Так начался их безмолвный диалог. Каждый вечер Нина выносила угощение, а каждое утро находила пустую миску. Процесс ожидания этого дикого, независимого существа стал ее маленьким смыслом. Она начала просыпаться с мыслью о том, придет ли ее ночной гость.
Однажды, когда морозы ударили с особой силой, лис не ушел в лес. Он остался сидеть у крыльца, внимательно наблюдая, как Нина выходит с миской.
Не бойся, маленький, — мягко произнесла она, медленно опуская еду на деревянные ступени. — Я тебя не обижу. Ешь, тебе нужны силы.
Лис сделал осторожный шаг вперед. Его нос задвигался, втягивая запах. Он посмотрел Нине прямо в глаза, словно оценивая ее намерения, а затем подошел и принялся за еду, не сводя с нее настороженного взгляда. Нина не шевелилась, боясь спугнуть это хрупкое доверие.
Чтобы поддерживать тепло в доме, нужно было много дров. В поисках сухих досок на растопку Нина поднялась на просторный чердак. Там пахло старым деревом и сушеными травами.
Разгребая завалы старой мебели и пыльных мешков, она наткнулась на тяжелые, оббитые железом сундуки. Внутри аккуратными рядами лежали инструменты: стамески, резцы всех возможных форм и размеров, киянки, шлифовальные бруски. Ее дед был известным на всю округу краснодеревщиком. В дальнем углу чердака, бережно укрытые брезентом, лежали огромные массивы дерева. Это были невероятной красоты капы с причудливыми наростами и темные, почти черные куски мореного дуба, пролежавшего в воде не один десяток лет.
Нина провела рукой по прохладной, шершавой поверхности дерева. Оно казалось живым, хранившим в себе вековую память тайги. Вечером, когда бессонница снова не давала уснуть, она спустилась в комнату, принеся с собой небольшой кусок липы и самый простой резец.
Она села у печи, прислушиваясь к завыванию ветра. Сначала она просто снимала стружку, наблюдая, как острое лезвие легко скользит по волокнам, обнажая светлую, пахнущую медом сердцевину. Это механическое действие успокаивало, отгоняло тревожные мысли. А затем, вспомнив грациозную стать Черного Лиса, она попыталась придать бесформенному куску очертания зверя.
Прошло три долгих года. Деревня жила своей неспешной, размеренной жизнью, и Нина стала ее неотъемлемой частью. Тяжелый физический труд колоссально изменил ее. Необходимость колоть дрова, носить воду из колодца, чинить забор сделали ее тело подтянутым, сухим и сильным. Бледная кожа приобрела здоровый, обветренный оттенок, а в глазах поселилась глубокая, спокойная ясность. Она перестала закрашивать седину, позволив серебряным прядям густой волной падать на плечи. Она носила ее как корону, знак своей новой, независимой жизни.
Ее дом преобразился до неузнаваемости. Стены были очищены и покрыты льняным маслом, старая мебель отреставрирована. Но главным сокровищем этого дома были деревянные скульптуры. Они стояли повсюду: на подоконниках, на столе, на полках. Медведи, совы, волки, лесные духи с добрыми, мудрыми лицами. Дерево под руками Нины оживало, передавая малейшие нюансы движения, напряжение мышц, легкость птичьего крыла. Черный Лис, ставший за эти годы ее верным спутником и хранителем, теперь спал прямо в доме, свернувшись калачиком у ее ног, пока она работала.
В один из ясных осенних дней, когда лес пылал золотом и багрянцем, к калитке Нины подошел мужчина. На нем была простая, добротная штормовка, за плечами висел объемный рюкзак.
—Доброе утро, хозяюшка, — произнес он густым, приятным басом. — Простите за вторжение. Меня зовут Илья. Я журналист, пишу о природе нашего севера. Можно ли у вас набрать свежей воды?
Нина отложила топор, которым только что колола березовые чурбаки, и вытерла руки о фартук.
—Здравствуйте, Илья. Воды, конечно, можно. Проходите к колодцу, — спокойно ответила она.
Илья прошел во двор, напился ледяной воды прямо из жестяного ведра и огляделся. Его взгляд упал на массивную деревянную скамью у крыльца. Спинка скамьи была вырезана в форме переплетенных ветвей могучего дуба, в листве которого прятались крошечные лесные птицы. Мужчина замер, пораженный тонкостью и живостью работы.
—Невероятно... — прошептал он, проводя пальцами по гладкому дереву. — Это вы сделали?
Я, — коротко кивнула Нина. — Дедовские инструменты пригодились.
—Это не просто ремесло. Это настоящее искусство, — Илья посмотрел на Нину с искренним восхищением. В его взгляде не было снисхождения, к которому она привыкла за годы брака. Он смотрел на нее саму, на сильную, красивую женщину, создающую чудо своими руками. — Можно мне посмотреть другие ваши работы?
Они прошли в дом. Илья долго и молча ходил по комнате, останавливаясь возле каждой фигуры. Черный Лис приоткрыл один глаз, лениво зевнул, показав белые клыки, и снова уснул, признав в госте спокойного человека.
—Я никогда не видел ничего подобного, — наконец произнес Илья, садясь за большой стол, куда Нина уже поставила пузатый самовар. — Вы потрясающе чувствуете материал. Ваши звери словно дышат.
—Дерево живое, — Нина налила в чашки горячий травяной чай. — Оно само подсказывает форму. Я просто убираю лишнее, помогаю ему освободиться. Пейте чай, он с чабрецом и сушеной клюквой.
Илья с благодарностью принял чашку.
—Вы давно здесь живете? — спросил он, осторожно начиная беседу.
—Три года. И кажется, целую вечность, — Нина улыбнулась уголками губ. — А вы, Илья? Что ищете в нашей глуши?
—Тишину, — ответил он, глядя в окно на бескрайнее море тайги. — Я много лет проработал в крупных изданиях. Бешеный ритм, дедлайны, постоянная гонка за сенсациями. В какой-то момент я понял, что перестал замечать, как меняются времена года. Решил взять паузу. Поехать по отдаленным деревням, поговорить с людьми, которые живут настоящим, земным трудом.
—Люди здесь простые, но крепкие, — согласилась Нина. — Лес не терпит суеты и обмана. Он все ставит на свои места.
Они проговорили до самого вечера. Илья рассказывал о своих экспедициях, о повадках редких животных, которых ему доводилось встречать. Нина слушала его с искренним интересом, иногда делясь своими наблюдениями за жизнью тайги. Между ними не было искр внезапной страсти. Это было нечто гораздо более ценное — глубокое, уважительное чувство двух взрослых людей, понимающих цену каждому слову и каждому поступку.
—Можно я останусь в деревне на несколько дней? — спросил Илья, когда сумерки начали сгущаться. — Я снял комнату у соседей на другом конце улицы. Мне бы очень хотелось написать о вас очерк. Снять небольшой видеоматериал. О том, как вы работаете. О вашем лисе. О том, как человек находит гармонию с природой.
Нина на мгновение задумалась. Внимания к себе она не любила, но в Илье была какая-то надежность, спокойная уверенность, которая вызывала доверие.
—Хорошо, Илья. Приходите завтра. Я буду работать над капом березы, это долгий и сложный процесс.
Следующие несколько дней Илья почти не расставался с камерой. Он снимал, как красиво и золотисто летят стружки из-под острого резца, как сильные, уверенные руки Нины гладят отполированное дерево, как Черный Лис сопровождает ее на лесных прогулках. И каждый вечер они сидели у самовара, ведя долгие, неспешные беседы обо всем на свете. Нина впервые за много лет чувствовала себя живой, интересной, значимой. Она видела в глазах Ильи отражение себя настоящей — женщины, чья ценность не измерялась количеством отредактированных страниц для чужого успеха.
В то время как в таежной глуши рождалось новое, светлое чувство, в столичной квартире Бориса разворачивалась настоящая драма. Его новая книга, первая, написанная без тайной, скрупулезной редактуры Нины, потерпела сокрушительный провал.
—Боря, ты можешь мне объяснить, что происходит? — Алиса швырнула на дорогой кожаный диван свежий номер литературного журнала. — Ты читал, что они пишут?
—Я читал, Алиса, — мрачно процедил Борис, наливая себе крепкий напиток. — Эти критики ничего не смыслят в современной прозе. Они просто завидуют.
—Завидуют чему? — Алиса истерично рассмеялась. — Тому, что тиражи не продаются? Тому, что издательство отказалось выплачивать вторую часть аванса? Они пишут: "Автор исписался, язык стал плоским, картонным и бездарным, сюжетные линии обрываются в никуда". Где тот Борис, за которого я выходила замуж? Где гений?
—Я тот же самый! — сорвался на крик Борис, с грохотом ставя стакан на стол. — Просто у меня сейчас сложный период. Творческий кризис. Мне нужна поддержка, а не твои постоянные упреки.
—Поддержка? — Алиса скрестила руки на груди. — Я молодая, красивая женщина. Я не собираюсь сидеть возле угасающей звезды и считать копейки. Если ты в ближайшее время не исправишь ситуацию, нам придется серьезно поговорить.
Борис остался один в огромной, пустой и холодной квартире. Он сел в кресло, тяжело дыша. Слова критиков жгли его изнутри. В глубине души, там, где он боялся признаться даже самому себе, он знал правду. Все эти годы Нина не просто правила ошибки. Она вдыхала жизнь в его сухие конструкции, она раскрашивала его черно-белые черновики яркими красками настоящих эмоций. Без нее он оказался просто ремесленником, не способным связать и двух слов так, чтобы они тронули душу читателя.
Тем временем материал Ильи вышел в свет. Это был большой документальный репортаж и развернутая статья под названием "Таежная отшельница: Как оживает дерево". Эффект был подобен разорвавшейся бомбе. Искусствоведы, галеристы, ценители аутентичного искусства были в шоке от масштаба таланта неизвестного мастера. В редакцию посыпались звонки. Люди хотели знать, где можно увидеть эти работы вживую, как связаться с автором. В глухую деревню потянулись коллекционеры. Нина, сама того не желая, стала настоящей сенсацией в мире искусства. Ее работы, наполненные духом тайги, глубоким смыслом и невероятной энергетикой, стоили теперь баснословных денег.
Борис сидел перед телевизором, тупо переключая каналы, когда на экране мелькнули знакомые черты. Он замер. По центральному каналу шел сюжет об открытии выставки деревянной скульптуры. Камера показывала невероятные, живые работы, а затем перевела фокус на автора. Борис не мог поверить своим глазам. На экране была Нина. Но это была не та бледная, уставшая женщина в бесформенном халате, которую он оставил. Это была роскошная, уверенная в себе, статная женщина с благородной сединой и глазами, полными спокойной силы. Рядом с ней стоял высокий мужчина с бородой, который смотрел на нее с такой нежностью и гордостью, что у Бориса перехватило дыхание.
Журналист за кадром восторженно рассказывал о самородке из тайги, о ее философии и уникальном даре. Борис медленно осел на пол, закрыв лицо руками. До него наконец дошла страшная, сокрушительная правда. Не он был гением. Гением, душой и талантом их союза всегда была она. А он просто пил ее энергию, пока не выпил до дна, а затем выбросил за ненадобностью. И теперь, без нее, он стал абсолютным нулем.
Потеряв остатки гордости, оставленный Алисой, которая быстро нашла себе более успешного и молодого покровителя, Борис принял решение. Он должен вернуть Нину. Он был уверен, что она все еще любит его. Ведь она терпела его выходки двадцать пять лет, она прощала ему все. Значит, простит и сейчас. Тем более теперь, когда он понял свою ошибку. Он вернет ее, вернет ее талант, вернет себе славу и, что немаловажно, получит доступ к ее новым капиталам.
Дорога на север показалась ему бесконечной. Когда он, наконец, добрался до деревни, он не узнал старый дедовский дом. Перед ним стоял крепкий, ухоженный терем. Новые наличники были украшены тончайшей резьбой, двор был чистым и светлым. Борис нерешительно толкнул калитку и вошел во двор. Навстречу ему с крыльца спустился тот самый мужчина из репортажа — Илья. Он молча и тяжело посмотрел на гостя, преграждая путь к дверям.
—Вам кого? — спросил Илья глухим, спокойным голосом, в котором, однако, чувствовалась стальная твердость.
—Я к жене. К Нине, — Борис попытался придать голосу уверенности, но тот предательски дрогнул. — Я ее муж. Борис.
Дверь дома отворилась, и на крыльцо вышла Нина. Она была одета в простую шерстяную кофту, волосы собраны на затылке. Она смотрела на Бориса, но в ее взгляде не было ни гнева, ни обиды, ни радости. Только абсолютное, ледяное спокойствие.
—Нина... — Борис бросился вперед и, не удержавшись, тяжело рухнул на колени прямо на холодную осеннюю землю. — Ниночка, прости дурака! Я все понял. Я был слепцом. Ты моя единственная муза, моя жизнь! Я без тебя — ноль, я ничего не могу написать. Алиса — это была ошибка, глупое наваждение. Поехали домой, Нина. Я все исправлю, мы начнем сначала.
Нина не сделала ни шагу навстречу. Она не стала кричать, не стала обвинять его в предательстве, не стала злорадствовать по поводу его провала. Она смотрела на него так, как смотрят на совершенно чужого, незнакомого человека, случайно забредшего во двор.
—Ты ошибся, Борис, — произнесла Нина тихо, но так твердо, что ее слова разнеслись по всему двору. — Я никогда не была твоей музой. Я была твоим донором. А мой дом — здесь.
В этот момент из приоткрытой двери бесшумно скользнула черная тень. Черный Лис вышел на крыльцо, встал рядом с Ниной и, оскалив белые зубы, издал низкое, утробное, глухое рычание, предупреждая чужака. Борис посмотрел на дикого зверя, затем перевел взгляд на непреклонное лицо Нины и тяжелую, уверенную фигуру Ильи. И в этот момент он понял, что это конец. Для нее он просто перестал существовать. Никакие слова, никакие мольбы не смогут пробить эту стену равнодушия, потому что там, за стеной, для него больше не было места.
Борис медленно, с трудом поднялся с колен. Он не сказал больше ни слова. Ссутулившись, внезапно постарев на десяток лет, он побрел к калитке, превратившись в жалкого, раздавленного старика, которому некуда возвращаться.
Илья подошел к Нине и мягко, бережно обнял ее за плечи. Нина прислонилась к нему, чувствуя тепло и надежность. Черный Лис успокоился и сел у их ног. Они стояли на крыльце и молча смотрели на бескрайний, вечный лес, который дышал покоем и силой. Самая страшная месть — это стать счастливой без того, кто тебя сломал.