Блюдце стояло на полу у холодильника. Белое, с синей каёмкой, из сервиза, который я не доставала три года. В блюдце — борщ. Свекольный, наваристый, с кусочком картошки и ниткой укропа. Блюдце — на полу. Для кота.
Барсик сидел рядом и нюхал. Серый, круглый, британец с жёлтыми глазами. Мой кот. Шесть лет вместе, с тех пор как я забрала его из приюта — худого, блохастого, с гноящимся глазом. Выходила, откормила, вылечила. Я ветеринарный фельдшер, кошачьи болезни — моя профессия. Барсик — мой пациент, мой ребёнок, мой хвостатый нахал.
И у него мочекаменная. Диагноз — три года назад. Камни в мочевом, капельницы, специальный корм, строгая диета. Четыре с половиной тысячи в месяц на лечебный корм. Ни грамма со стола. Ни борща. Ни курицы. Ни сметаны. Ни крошки хлеба. Всё это — яд. Для него — яд.
А на полу стояло блюдце с борщом.
Тамара Ильинична — свекровь — стояла у плиты в моём фартуке. Моём. Она привезла его с собой — свой, цветочный, выцветший, — но зачем-то надела мой. Руки в бёдра, подбородок вверх, губы сжаты.
– Вот, котик, покушай нормально, – сказала она, глядя не на Барсика, а на меня. – А то тебя тут сухарями морят.
Мне тридцать лет. Пять лет замужем за Мишей. Пять лет — с Тамарой Ильиничной. Бывшая повариха школьной столовой. Пенсионерка. Женщина, которая знает всё. Про всех. И особенно — про котов.
– Тамара Ильинична, – сказала я, поднимая блюдце с пола. – У Барсика мочекаменная. Ему нельзя человеческую еду. Я вас просила. Много раз.
– Ерунда! – Она махнула рукой. – Наша Мурка всю жизнь со стола ела — щи, каша, рыба — и прожила восемнадцать лет! А ваш корм — химия! Отрава! Вы кота травите, а я — кормлю!
Барсик облизнулся. Борщ пах вкусно — для человека. Для кота с мочекаменной — это как яд с запахом конфеты.
Я вылила борщ в раковину. Тамара Ильинична смотрела, как бордовая жидкость уходит в слив. Лицо — как будто я вылила святую воду.
– Видишь, Мишенька? – Она повернулась к сыну, который сидел за столом с ноутбуком, в наушниках, делая вид, что работает. – Видишь, что жена твоя делает? Борщ — в раковину!
Миша стянул наушник.
– Ну мам, ну Юль...
Два имени. Два «ну». Вся его позиция — в четырёх слогах.
Я ушла в спальню. Барсик — за мной. Закрыла дверь. Кот запрыгнул на кровать, лёг, замурлыкал. Я легла рядом, погладила его по серой спине. Царапина на тыльной стороне моей руки — вечная, от него, он не любит, когда трогают живот. Погладила и эту царапину тоже. Привыкла.
Это был первый раз. Пять лет назад. Первый визит свекрови — и первый борщ для кота.
А потом — каждый раз. Каждый визит. Три раза в месяц — минимум.
Через год стало хуже. Тамара Ильинична начала приезжать, когда меня не было дома. Я на работе — в клинике, смены по двенадцать часов. Миша — дома, за компьютером, в наушниках. Свекровь приезжала «помочь» — сварить суп, протереть полы, «присмотреть за внуком». Внука не было. Был кот.
Я возвращалась вечером. Барсик — вялый, лежит на батарее, не ест свой корм. Миска полная. А рядом — блюдце. Пустое. С остатками сметаны. Или курицы. Или — однажды — солёной селёдки. Селёдки. Коту с камнями в мочевом.
Через два дня после селёдки — обострение. Барсик не мог сходить в лоток. Кричал. Я схватила его и поехала в клинику — к коллегам, ночью, по знакомству. Капельницы, катетер, обезболивающее. Двенадцать тысяч рублей. Барсик лежал на столе, лапы раскинуты, глаза мутные. Мой кот. Из-за селёдки.
Я позвонила Тамаре Ильиничне. Одиннадцать вечера.
– Тамара Ильинична, Барсик на капельницах. После вашей селёдки. Двенадцать тысяч — лечение. Я вас просила. Пятый раз прошу. Не кормите кота.
– Это не из-за меня! – Голос — звонкий, уверенный, ни тени сомнения. – Это от вашего корма химического! Нормальная еда ещё никому не навредила!
– Солёная селёдка для кота с мочекаменной — это не нормальная еда. Это яд.
– Ой, да перестань ты! Коты тысячи лет рыбу ели! Это природа! А вы со своими ветеринарами — бизнес на людях делаете! Вот и всё!
Положила трубку. Я сидела в клинике рядом с Барсиком. Капельница капала — прозрачная, медленная. Барсик дышал тяжело. Царапина на моей руке — свежая, он дёрнулся, когда ставили катетер.
Первое лечение — тридцать восемь тысяч. Четыре обострения за пять лет — ещё по восемь-двенадцать каждое. Итого — около семидесяти тысяч. На лечение последствий борща, курицы, сметаны и селёдки. Семьдесят тысяч из моего кармана. Потому что свекровь знает лучше.
Я начала прятать Барсика. Перед визитами свекрови — закрывала в спальне. Миску убирала. Лоток — в ванную, за стиральную машину. Барсик сидел в спальне, мяукал — не понимал, почему заперт. Я приходила с работы, открывала дверь — он вылетал, обиженный, не давал себя гладить полчаса.
Работало. Три месяца — ни одного обострения. Барсик ел свой корм, пил воду, ходил в лоток нормально.
А потом Тамара Ильинична нашла его.
Она приехала без предупреждения — «мимо проходила, дай, думаю, зайду». Миша открыл. Свекровь — в прихожей, фартук под мышкой. Увидела закрытую дверь спальни. Услышала мяуканье.
– Что он там заперт, как в тюрьме? – Она открыла дверь. Барсик выскочил. Тамара Ильинична подхватила его — он не любит, когда его берут, но от свекрови терпел, потому что она всегда пахла едой.
– Бедный котик! Сидит взаперти, голодный! Миша, это что — нормально? Жена твоя животное в камере держит!
Миша стоял в коридоре. Наушники на шее. Лицо — виноватое. Он знал, зачем кот в спальне. Он знал про диету. Он знал про капельницы. Но мать — это мать.
– Ну мам, ну Юль...
Тамара Ильинична унесла Барсика на кухню. Я узнала вечером — пришла с работы, кот снова вялый, миска нетронута. На полу — блюдце. Котлета. Он съел половину.
Через неделю — ветеринар. Капельницы. Восемь тысяч.
Я стояла в клинике, рядом с капельницей, и считала. Пять лет. Раз пятьдесят я просила. Пятьдесят раз — «Тамара Ильинична, не кормите кота». Пятьдесят раз — «Ерунда!», «Химия!», «Нормальная еда!», «Наша Мурка жила восемнадцать лет!».
Пятьдесят раз.
Вечером я сказала при Мише:
– Тамара Ильинична, четвёртый раз на капельницах. Четвёртый. После ваших визитов. Тридцать восемь тысяч — первое лечение. Ещё тридцать — обострения. Вы следующий счёт оплатите?
Она выпрямилась. Фартук — мой фартук — натянулся на груди.
– Нормальные люди котов в больницу не возят! Нормальные люди — тратят деньги на семью! А вы — на скотину!
Скотина. Мой Барсик — скотина. Кот, которого я выходила из приюта. С гноящимся глазом. Которого лечила, кормила, носила на руках. Скотина.
– Тамара Ильинична, Барсик — член нашей семьи.
– Член семьи — это ребёнок! А не блохастый паразит! Вот родите ребёнка — тогда посмотрим, что важнее: ваш кот или внук!
Миша снял наушники. Полностью. Впервые.
– Мам, хватит.
– Что — хватит? Я правду говорю!
– Мам. Хватит.
Тамара Ильинична замолчала. На секунду. Потом подхватила фартук — свой, цветочный — и ушла. Дверь хлопнула.
Я стояла на кухне. Барсик спал на подоконнике — после капельниц спал по двенадцать часов, ослабший, тихий. Серый комок на белом пластике.
Миша подошёл.
– Юль, прости. Я поговорю с ней.
– Ты каждый раз говоришь «поговорю». И каждый раз — ничего.
Он не ответил. Потому что я была права. И он это знал.
Через месяц — день рождения Миши. Тридцать три. Дома, по-семейному. Восемь человек: свекровь, свёкор, Мишина тётя Зина, двоюродный брат Лёша с женой, моя подруга Наташа, мы с Мишей. Я готовила — курица, салаты, торт. Тамара Ильинична привезла кастрюлю борща. Пятилитровую. Поставила на плиту. Надела фартук — мой. Стала хозяйкой кухни.
Барсик спал в спальне — я закрыла. Но через час дверь открылась — Лёша заглянул «посмотреть квартиру», Барсик выскочил. Тамара Ильинична увидела его, расцвела.
– Ой, котик! Иди сюда!
Она налила борщ в блюдце. Демонстративно. При всех восьмерых. Поставила на пол.
– Вот, котик, покушай нормально. А то тебя тут сухарями морят!
Гости засмеялись. Тётя Зина: «Тамара, ты и кота борщом кормишь!» Свекровь — гордо: «А чем ещё? Нормальная еда — это борщ. Не какая-то там химия из пакетика».
Барсик подошёл к блюдцу. Наклонил морду. Понюхал.
Я встала. Подошла. Забрала блюдце. Барсика подняла на руки — он мяукнул, не любит, когда при людях.
– Юля, ну что ты вечно? – Тамара Ильинична развела руками. – Видите, люди добрые? Она животное не кормит!
Восемь человек смотрели на меня. Я стояла с котом на руках и блюдцем борща. Царапина на тыльной стороне ладони — свежая, Барсик дёрнулся. Лицо горело. Не от стыда — от злости. Пять лет. Пятьдесят раз. Четыре капельницы. Семьдесят тысяч.
Я молча унесла Барсика в спальню. Закрыла дверь. Вернулась к столу. Улыбнулась. Подлила гостям вина.
Но внутри — щёлкнуло. Как замок на двери, за которой сидел Барсик. Щёлк. Закрылось. Или — открылось.
Через месяц — обед у свекрови. День рождения Тамары Ильиничны. Шестьдесят два. Те же восемь человек. Стол — накрытый: борщ (разумеется), холодец, пироги, салат оливье. Всё — Тамара Ильинична, всё — своими руками, всё — «нормальная еда».
За неделю до обеда я зашла в зоомагазин. Купила банку кошачьего паштета. Премиум-класс. Курица и индейка, натуральный состав, гипоаллергенный. Сто восемьдесят рублей. Открыла дома, попробовала — на вкус как обычный мясной паштет. Пресноватый, нежный, чуть волокнистый. Ничего отвратительного. Я же фельдшер — знала, что в премиум-корме состав чище, чем в половине человеческих консервов с нижней полки.
Переложила паштет в керамическую тарелочку. Маленькую, красивую, с золотым ободком — купила специально. Сверху — веточка петрушки, три оливки, ложечка зернистой горчицы. Как в ресторане. Закрыла пищевой плёнкой. Убрала в холодильник.
В субботу поехали к свекрови. Я — с тарелочкой в пакете.
– Тамара Ильинична, это вам подарок. Паштет из Франции. Друзья привезли. Мясной, деликатесный. Попробуйте!
Она взяла тарелочку. Развернула плёнку. Понюхала.
– О! Пахнет хорошо! Что за паштет?
– Курица с индейкой. Фермерский. Натуральный. Без химии.
Без химии. Это слово я сказала специально. Тамара Ильинична расцвела.
– Вот! Наконец-то! Натуральное! Не то что ваши корма!
Она поставила тарелочку на стол. Между холодцом и салатом. Взяла кусочек хлеба. Намазала. Откусила.
– Вкусно! – сказала она с полным ртом. – Нежный. Мишенька, попробуй!
– Не, мам, я не хочу, – Миша мотнул головой. Он не знал. Никто не знал.
Тётя Зина попробовала. Лёша попробовал. Жена Лёши — попробовала.
– Правда вкусно, – кивнула Зина. – Французы умеют.
Тамара Ильинична доела свой кусок. Намазала второй.
– Юля, а где покупали? Может, закажем ещё?
Я стояла у стола. Руки — спокойные. Сердце — нет. Царапина на ладони пульсировала.
– Тамара Ильинична, – сказала я ровно. – Рада, что понравилось. Это корм Барсика.
Тишина. Восемь человек. Восемь пар глаз.
Я достала из сумки банку. Кошачий паштет, премиум. С картинкой кота на этикетке. Поставила рядом с тарелочкой.
– Тот самый. Который вы называете «гадостью». И «химией». И «отравой». Курица и индейка. Натуральный состав. Без красителей. Без консервантов. Вкусно, правда?
Тамара Ильинична смотрела на банку. На тарелочку. На банку. На меня. Лицо — белое. Потом — серое. Потом — бордовое. В цвет борща.
– Ты... – Голос сел. – Ты мне кошачью еду подсунула?
– Я вам подсунула то, чем вы пять лет пытаетесь кормить моего кота. Только наоборот. Вам — кошачий корм. Ему — ваш борщ. Разница в том, что от моего корма вам ничего не будет. А от вашего борща он четыре раза лежал на капельницах.
Тётя Зина отодвинула хлеб. Лёша посмотрел на свой кусок — надкусанный, с остатками паштета. Жена Лёши прижала ладонь ко рту.
– Ты... – Тамара Ильинична встала. Фартук — свой, цветочный — дрожал на груди. – Ты меня отравила!
– Не отравила. Это натуральная курица с индейкой. Гипоаллергенный состав. Безопаснее, чем ваш холодец — я видела, из чего вы его варите.
– Вон из моего дома!
Миша встал. Наконец-то — встал.
– Мам, сядь. Юль, может, не надо было...
– Надо было, Миша. Пять лет. Пятьдесят раз я просила. Четыре капельницы. Семьдесят тысяч на лечение. Она — не слышит. Не хочет слышать. Может, теперь — услышит. На вкус.
Тамара Ильинична стояла у стола. Руки — в стороны, пальцы растопырены, как будто она только что выпустила что-то горячее. Гости молчали. Свёкор — Пётр Андреевич — сидел в углу и смотрел в тарелку. Тётя Зина медленно отодвигала свой стул от стола.
Я взяла сумку. Надела куртку.
– С днём рождения, Тамара Ильинична. Паштет можете доесть. Он правда вкусный.
Вышла. Дверь за мной закрылась тихо. Я не хлопала. Спустилась по лестнице. Двор, скамейка, тополь. Села. Руки на коленях — царапина на правой, следы от кольца на левой, волосы в хвосте, как всегда. Сердце стучало так, что я слышала его в ушах.
Через десять минут вышел Миша.
– Ты сумасшедшая, – сказал он. Но без злости. Скорее — с удивлением.
– Может быть.
– Мама плачет.
– Барсик тоже плакал. На капельнице. Четыре раза.
Миша сел рядом. Молчал. Потом:
– Зачем при всех?
– А она — при всех. На твоём дне рождения — при всех наливала ему борщ и говорила, что я его морю. При восьмерых. Я — тоже при восьмерых.
Он не ответил. Мы сидели на скамейке. Вечер, тепло, тополиный пух. Из окна второго этажа доносились голоса — тётя Зина что-то говорила, Тамара Ильинична отвечала. Слов не разобрать.
Домой ехали молча. Барсик ждал у двери — серый, круглый, с жёлтыми глазами. Мяукнул. Я взяла его на руки. Он ткнулся носом в шею и замурлыкал.
– Здоров, – прошептала я. – Потому что ест свой корм. А не борщ.
Прошёл месяц. Тамара Ильинична кота больше не кормит. Вообще к нему не подходит. Увидит — отворачивается. Как будто он ей напоминает вкус паштета на хлебе.
Ко мне — тоже не подходит. Приходит к Мише, садится в гостиной, разговаривает с сыном. Мне — «здравствуй» на входе и «до свидания» на выходе. Между ними — тишина.
Тётя Зина позвонила на прошлой неделе. Голос осуждающий, бархатный, как у учительницы перед двойкой.
– Юля, ты что натворила? Мать Миши плачет каждый вечер. Говорит — невестка её отравила. Кошачьей едой. При людях. Это правда?
– Правда. Только не отравила. Паштет премиум-класс, курица с индейкой, гипоаллергенный. Безопаснее, чем половина консервов в «Магните».
– Юля!
– Тётя Зина, а когда она пять лет подряд кормила моего больного кота борщом и селёдкой — это вас не возмущало?
Тётя Зина повесила трубку.
Барсик здоров. Ест свой корм. Ни одного обострения за месяц. Спит на подоконнике, мурлычет. Царапина на моей руке — заживает.
Миша говорит: «Ну вы обе...» Не выбирает сторону. Как всегда. Наушники, ноутбук, «ну мам, ну Юль».
Иногда, когда глажу Барсика вечером — серая шерсть, жёлтые глаза, тёплый живот — думаю: может, не надо было. Может, перегнула. Может, можно было по-другому — запереть дверь на ключ, поставить ультиматум, перестать пускать свекровь. Может, кормить пожилую женщину кошачьим кормом — это слишком. Даже если он премиум. Даже если натуральный. Даже если вкусный.
А потом вспоминаю Барсика на столе в клинике. Лапы раскинуты, глаза мутные, капельница. И её голос: «Нормальная еда ещё никому не навредила!»