Все главы здесь
Глава 4
Вечер был тихий. Над рекой уже стелился легкий туман, вода темнела, отражая редкие звезды. Где-то в камышах всплеснула рыба. Дорога к берегу была знакомой — будто он ходил по ней всю жизнь.
Агаша стояла там, где они переправлялись днем. В том же ярком платке, темной фигурой на фоне воды. Она не обернулась сразу — будто знала, что он придет.
Максим остановился в нескольких шагах. Сердце билось гулко, неровно.
— Агаша… — позвал он негромко.
Она повернулась, и больше не было ни слов, ни сомнений.
Они шагнули навстречу друг другу одновременно. Агаша первой прижалась к нему, уткнулась лбом в грудь, словно искала там защиты. Максим обнял ее — крепко, бережно, как обнимают не тело, а судьбу. Мир вокруг исчез: не стало реки, не стало деревни, не стало времени.
Он чувствовал ее дыхание, ее дрожь, и понимал — это не случай, не прихоть, не слабость. Это что-то редкое, единственное, данное человеку, может быть, всего раз в жизни.
Агаша подняла голову. В ее глазах не было ни стыда, ни страха — только тихая радость.
— Ты пришел… — прошептала она.
— Я не смог не прийти, — ответил он.
Они сидели у воды, плечом к плечу, и Максим рассказывал ей о своих мальчишках, о городе, о дороге, о войне — обо всем, что когда-то болело и теперь отпускало. Агаша слушала, иногда касалась его руки, будто проверяла: не сон ли это.
А потом он замолчал, и она тоже. Слова больше были не нужны. Только ночь, только река, только две души, нашедшие друг друга слишком поздно и все-таки вовремя.
Максим притянул ее к себе. Медленно, не властно — словно спрашивая разрешения. Она ответила сразу, всем телом, прижалась, будто давно знала это движение. Его руки нашли ее талию, все изгибы — осторожно, жадно и благодарно.
Мир сжался до плеска воды и их дыхания.
Он коснулся ее губ — не поцелуем, а прикосновением, почти случайным. Агаша вздрогнула, и по этому вздрагиванию Максим понял: пути назад уже нет. Он поцеловал ее глубоко, жадно, медленно, так, будто хотел передать все, что не сможет сказать словами. Агаша ответила, и в этом поцелуе было все: одиночество, ожидание, страх, надежда.
Он прижал ее еще крепче, и Агаша почувствовала, как внутри разливается горячая, тягучая истома, от которой подкашиваются ноги и кружится голова.
Они легли в траву, не разрывая объятий. Ночь приняла их, укрыла, спрятала. Луна светила мягко, не подглядывая.
Максим был нежен — так, как бывает только с женщиной, которую не берут, а принимают. Агаша растворялась в его прикосновениях, забывая, где заканчивается она и начинается он. Время перестало существовать. Осталось только ощущение — сладкое, мучительное, полное.
Когда все стихло, они еще долго тихо лежали рядом. Максим перебирал пальцами прядь ее волос, Агаша слушала его дыхание и думала, что, даже если завтра он уйдет — эта ночь уже навсегда с ней.
Она прижалась к нему крепче.
— Таперича ты во мне останешься, — сказала она тихо, но он услышал и ничего не ответил. Не посмел.
Агаша поднялась первой. Осторожно, будто боялась потревожить Максима, поправила платок, пригладила юбку, задержалась на миг, глядя на него. Он лежал с закрытыми глазами, такой красивый! Чужой мужчина…
Она ушла быстро, почти бесшумно, растворившись в предутреннем сумраке.
Дорога домой показалась короче обычного. В груди было тепло и тревожно одновременно — сердце стало больше, и ему вдруг стало тесно. Агаша вошла в хату, присела на лавку, только тогда почувствовала усталость — сладкую, ломкую.
Зина не спала, сидела у стола, сложив руки, словно ждала.
— Ну? — спросила она тихо, не глядя.
Агаша опустила глаза, помолчала, потом сказала просто, без слез, без вздохов — так, как говорят самое главное:
— Люблю я его, Зин.
Сестра вздрогнула, медленно повернулась к ней:
— Ты… чегой энто?
— Люблю, — повторила Агаша. — Не как тада… не как раньше. А так, что хочь режь мене.
…Максим шел к дому Ивана как во сне. Ноги несли сами, дорога расплывалась, утренний воздух казался густым, будто его можно было зачерпнуть ладонью и насладиться его свежестью. Он помнил каждое ее движение, каждый взгляд, и от этого становилось тяжело и светло одновременно.
Он не чувствовал ни радости, ни стыда — только странную ясность. Будто в нем что-то открылось, а закрыть уже нельзя.
У калитки он остановился, постоял, глубоко вдохнул, потом толкнул дверь и вошел во двор.
Жизнь шла своим чередом: Анна уже возилась у печи, Ивана не было видно. Наверное, уже в хлеву.
Максим вошел в хату, но все еще был там — у реки.
Он знал: эта ночь пойдет с ним дальше, куда бы он ни уехал.
Все пять дней Максим жил будто на два мира. Днем — дом Ивана, разговоры, табак, смех, деревенская суета. Он помогал по хозяйству, ходил с Иваном в соседнее село за крупой, мукой, слушал Анну, играл с мальчишками. Был ровным, внимательным, почти спокойным.
А под вечер начинал ждать. Стоило солнцу начать клониться к реке, как сердце у него сбивалось с привычного ритма. Он находил повод выйти — за водой, пройтись, подышать, хотя Анна и Иван все понимали. Да что там! Вся деревня все знала и понимала. Максим шел к берегу.
Агаша всегда была там раньше него. Иногда стояла у воды, иногда сидела в траве, поджав ноги, иногда выходила ему навстречу — без слов, без улыбки, будто они уже все сказали друг другу в первую ночь. Они не говорили о будущем и не вспоминали прошлое. Им хватало взгляда, прикосновения, того, как один находил другого в сумерках.
Каждый вечер был похож и не похож на предыдущий.
Иногда тихий, почти молитвенный.
Иногда жадный, словно они боялись не успеть.
Иногда такой нежный, что после хотелось просто лежать рядом и слушать реку.
Максим возвращался в дом Ивана поздно, с потемневшими глазами и странной ясностью внутри. Он знал — это неправильно. И знал — остановиться уже не может.
Агаша уходила первой. Всегда. И каждый раз, шагая домой, прижимала ладонь к животу — не от страха, а от какого-то нового, еще не осмысленного чувства.
Так прошло пять вечеров и пять ночей. И одна любовь, прожитая так, будто другой жизни у них никогда и не было.
…Утром шестого дня было пасмурно. Река стояла ровная, темная, будто знала — сегодня прощаются. Максим вышел из хаты рано, с вещмешком через плечо. Иван проводил его до калитки, понимая, что дальше не надо, крепко обнял, сказал простое:
— Приезжай.
Анна перекрестила его на дорогу и отвернулась — чтобы не видеть глаз.
У берега уже ждала Агаша. Без яркого платка — в простом, выцветшем.
Они молча сели в лодку. Весло входило в реку ровно, без всплеска. Максим смотрел на любимую пристально — хотел запомнить.
Показалось, что приплыли слишком быстро, хотя Максим греб очень медленно.
Когда лодка ткнулась носом в берег, Агаша не сразу встала — посидела еще, глядя на воду, потом подняла глаза на Максима.
— Я тебя люблю, — сказала она спокойно. — И знай я… што больша не увижу.
Максим сжал край лодки так, что побелели пальцы. Он смотрел на нее и чувствовал, как слова поднимаются в горле — горячие, живые. Ему хотелось сказать тоже… очень, но он промолчал, лишь кивнул. И этого кивка было достаточно — она все поняла.
Он встал, шагнул на берег, обернулся.
— Спасибо тебе, — сказал глухо. — За все.
Агаша кивнула в ответ, слез не было. Плачут, когда ждут возвращения. Она не ждала, а точно знала — не вернется. Никогда.
— Живи, — сказала она. — Ладно живи. Весело.
Оттолкнулась от берега сразу, не давая себе времени передумать. Лодка медленно поплыла назад. Максим стоял, пока она не стала совсем маленькой точкой на воде.
Агаша не оглянулась ни разу.
А Максим так и не сказал того, что будет жить в нем до самой смерти.
Продолжение
Татьяна Алимова