(Бытовой очерк в двух частях с прологом и послесловием)
Автор: человек, познавший на собственной шкуре, что дистилляция — сестра милосердия и мать порядка.
Пролог
Наше путешествие по рубрике «Выпивариум» обычно начиналось с благоговейного созерцания. Мы с Иваном Васильевичем Трезвым, моим наставником и, осмелюсь сказать, духовным отцом в вопросах алкогольной эстетики, исколесили полсвета. Мы сиживали в монгольских юртах, где кумыс подавали в пиалах, хранивших тепло рук кочевников, и в ирландских пабах, где виски отдавал торфом и дождливым небом. Профессор водил меня по заброшенным вискикурням Шотландии и коньячным погребам Франции, рассказывая о нюансах выдержки и особенностях перегонных кубов с таким видом, будто собственными глазами видел, как Ной выгружал с ковчега первую бочку.
И вот, после возвращения из монгольских степей, где мы пробовали напиток, названный профессором «брутальным эликсиром, пахнущим потом побежденного ветра и страхом проигравшего барана», Иван Васильевич явился ко мне с видом заговорщика.
Был вечер. За окнами мок апрель, и фонари качались в лужах, словно пьяные матросы. Профессор сидел в моем кресле, крутил в руках пустой стакан и молчал. Это молчание было красноречивее всяких речей. Пиджак его, я заметил, лишился еще одной пуговицы — прошлогоднюю он обронил, энергично жестикулируя, когда доказывал мне, что фазы Луны влияют на интенсивность брожения не меньше, чем температура.
— Иван Васильевич, — не выдержал я, — вы что задумали? Уж не собрались ли в новую экспедицию? В Патагонию? На Тибет?
Профессор поправил очки, линзы которых блеснули загадочно, как два маленьких хрустальных шара, и изрёк:
— Теория, голубчик, это прекрасно. Но теория без практики — это просто добрая фантазия убежденного трезвенника. Мы с вами изучили, как пьют боги и как напиваются смертные. Мы дегустировали выдержанный виски, от которого хочется говорить только шёпотом, и дикую чачу, от которой хочется немедленно бить морду. Но скажите мне, мой друг, как человек человеку: есть ли в вас подлинное мужество? Не в смысле выпить — это мы умеем, — а в смысле сварить?
Я, признаться, поперхнулся воздухом.
— Сварить? Что именно, Иван Васильевич? Глинтвейн? Сбитень?
Профессор Трезвый встал, одёрнул злополучный пиджак и торжественно изрёк:
— Будем гнать. Не просто гнать, а постигать дзен. Будем делать настоящий русский самогон. Не тот суррогат, от которого наутро чувствуешь себя Штольцем, мечтающим стать Обломовым, и не ту палёную водку, от которой мутит ещё до того, как выпил. Мы сварим самогон философский. Дистиллят души. И, клянусь бородой Менделеева, это будет лучший самогон, который вы когда-либо пробовали!
Отказаться от такого предложения было невозможно. Это всё равно что отказаться идти с Левитаном писать этюды или с Чеховым — ловить устриц.
Часть первая, сахарная, или Мракобесие на кухне
Иван Васильевич — человек дотошный до святости. Он не терпит приблизительности. Если сахар, то лучший, кристаллический, чтоб сиял, как слеза праведника. Если дрожжи — то чтобы пели. Не в переносном смысле — в прямом. Но главное — вода.
— Вода, милейший, — начал он, расставляя на столе бутыли и банки, пока я выгружал из пакетов сахар, — это не просто водород с кислородом. Это кровь земли. Вы вдумайтесь: для шотландского виски берут воду, что прошла сквозь торфяники и впитала в себя память о древних лесах. Для коньяка — известняковую, жёсткую, с характером. А для русского самогона, батенька, нужна вода... — профессор выдержал театральную паузу, — из-под крана, но пропущенная через гнев.
— Через что? — переспросил я, чувствуя, что сейчас начнётся самое интересное.
— Через гнев, голубчик. Через праведный, очищающий гнев! Водопроводная вода убита хлором и равнодушием жилищно-коммунального хозяйства. В ней нет жизни, одна лишь формальность. Ей нужно дать отстояться не меньше суток, чтобы вся злость и обида на трубы улеглись на дно. А потом мы её структурируем любовью.
С этими словами профессор взял в руки трёхлитровую банку с водой и начал её гладить. Не спеша, с чувством, с расстановкой, напевая что-то из цыганского романса. Я решил не спорить. Мало ли. Может, у него и впрямь докторская диссертация о влиянии тактильного контакта на органолептические свойства дистиллята. В наше время ничему удивляться не приходится.
Мы смешали сахар, воду и дрожжи в огромном алюминиевом бидоне, который профессор ласково окрестил «колыбелью». Я ожидал, что он прочтёт молитву или, на худой конец, пропоёт акафист, но Иван Васильевич лишь постучал по бидону костяшками пальцев, прислушался к гулкому эху и значительно произнёс:
— Ну, брат, забродишь — не подведи. Как говорили древние шумеры: «Пусть богиня пива сделает твоё сердце широким, как Евфрат, а разум — мутным, как эта брага в первые дни».
И понеслось.
Процесс брожения, надо заметить, зрелище не для слабонервных и уж точно не для дам с чувствительным обонянием. Моя кухня превратилась в лабораторию сумасшедшего ученого из немого кино. Профессор то и дело подбегал к «колыбели», откидывал крышку, вдыхал выделяющийся газ с таким блаженным лицом, будто это не углекислота, а амброзия, и делал пометки в засаленном блокноте.
— Слышите? — спросил он как-то ночью, бесцеремонно растолкав меня. — Слышите это шипение, эту симфонию?
— Какая симфония, Иван Васильевич?! Третий час ночи! Это трубы шалят!
— Какие трубы, Бог с вами?! — профессор даже обиделся. — Это дрожжи поют арию князя Игоря! Вернее, хор половецких дрожжей! Они кушают сахар, перерабатывают его в спирт и при этом выделяют не просто продукты обмена веществ, а свою крошечную, но искреннюю душу.
Мы должны уловить момент, когда их экстаз достигает пика, и тут же остановить процесс. Если промедлить, они устанут, умрут, и в браге появится горечь разочарования — та самая, от которой наутро болит голова и хочется писать завещание.
Признаться, после монгольского кумыса меня уже мало чем можно было удивить. Но дрожжи, поющие хором половецких пленниц, — это, знаете ли, перебор даже для меня.
Впрочем, именно в ту ночь профессор, усевшись на табурет и задумчиво глядя на булькающий бидон, изрёк одну из тех истин, что запоминаются навсегда:
— Запомните, молодой человек: у хорошего напитка, как у хорошего человека, есть три состояния. Первая рюмка — это литература. Ты вчитываешься в мир, разбираешь его на буквы, пытаешься понять сюжет. Вторая рюмка — музыка. Ты перестаешь анализировать и начинаешь слышать гармонию сфер, даже если сфера эта — ваша кухня с облупленным потолком. Третья рюмка — изобразительное искусство. Ты видишь мир прекрасным, безусловно прекрасным, и готов писать этюды с ведра для мусора. А четвертая, голубчик, — это уже чистая архитектура. Тебе кажется, что ты можешь построить нечто грандиозное, и ты лезешь в спор о форме куполов собора Василия Блаженного с собственной кошкой, которая, заметьте, имеет на сей счет совершенно обоснованное мнение.
Кошка, надо сказать, сидела в углу и смотрела на профессора с укором ветхозаветного пророка, застигнутого за неподобающим занятием.
Часть вторая, огненная, или Великое переселение духа
Наконец настал день «икс». Профессор явился ко мне с огромным портфелем, из которого торчали какие-то резиновые шланги, стеклянные змеевики и, кажется, барометр-анероид, позаимствованный, судя по виду, ещё у Папанина.
— Аппарат! — торжественно провозгласил он, водружая на газовую плиту блестящую конструкцию, отдалённо напоминавшую ракету для полёта на Луну. — Это не просто самогонный аппарат, мой друг. Это, извольте видеть, ректификационная колонна бедняка. Стыд и совесть нашей перегонки. Дитя нужды и инженерной мысли.
Мы залили в перегонный куб созревшую брагу. Иван Васильевич чиркнул спичкой, зажёг конфорку и замер над термометром с таким благоговением, будто это была не шкала Цельсия, а скрижали Завета.
— Запомните, молодой человек, — начал он свою лекцию, не сводя глаз с ртутного столбика, — перегонка — это не варенье варить. Это хирургия. Мы будем отделять зёрна от плевел, агнцев от козлищ, благородное сердце напитка от ядовитых голов и хвостов.
Первые капли, показавшиеся из змеевика, профессор встречал с выражением лица, с каким, должно быть, Коперник встречал первые доказательства своей теории. Он подставил маленькую баночку, поймал мутноватую жидкость с резким, бьющим в нос запахом, брезгливо понюхал и, бормоча что-то похожее на заклинание (кажется, «альдегиды, вашу мать, изыдите!»), торжественно вылил её в раковину. Белесая струя стекла по эмали, и на долю секунды мне почудилось, будто из сливного отверстия донесся разочарованный вздох.
— Изыди, сатана! — добавил он для верности, взмахнув рукой и опрокинув при этом солонку. Белые кристаллы рассыпались по столу, смешиваясь с пролитой на пол «мерзостью», и вся картина явила собой столь выразительную аллегорию борьбы добра со злом, что профессор, взглянув на неё, лишь крякнул и перекрестился уже с удвоенным тщанием.
Потом пошло «тело». Сердцевина. То, ради чего мы, собственно, и затеяли всю эту кухонную алхимию.
В абсолютной тишине, нарушаемой лишь шипением конфорки, каждый удар капли о стеклянное донышко подставленной банки отдавался эхом, похожим на тиканье настенных часов самой вечности. По мере нагрева кухня наполнялась удивительным запахом. Это был не просто запах спирта. Это был запах свежеиспечённого хлеба, подвала, где хранятся яблоки, и ещё чего-то неуловимо родного, утробного, отчего на душе становилось тепло и покойно.
Иван Васильевич подставил стакан, поймал тонкую, прозрачную, как слеза, струйку, понюхал, закатил глаза, крякнул и мелко перекрестился.
— Ну-с, батенька, давайте-ка проверим теорию практикой. Дегустация прямо с колёс — дело рисковое, но, как говорили древние греки, «риск — благородное дело, особенно если на кону стоит нектар».
Он налил чуть-чуть в две лафитничка (откуда они у него взялись в моей квартире — до сих пор загадка). Жидкость была чуть тёплой, маслянистой и пахла так, что у меня перехватило дыхание.
Мы чокнулись. Профессор крякнул, понюхал рукав своего пиджака, зажмурился и с чувством произнёс:
— А ведь удался, подлец! Чувствуете? Он входит мягко, но настырно. Как русский интеллигент, который собрался нести культуру в народ. Сначала ласкает, уговаривает, а потом — хоба! — ставит вопросы ребром. И отступать уже некуда, позади Москва.
Я выпил. И тут же понял, что Иван Васильевич не соврал. Это был действительно лучший самогон в моей жизни. Он не обжигал, не душил, не прикидывался палёной гадостью. Он именно входил — плавно, достойно, с каким-то уважением к моему организму, разливаясь по жилам приятным, уютным теплом.
Традиции употребления, или Философия в чистом виде
Мы сидели на кухне. За окнами уже начало сереть, и где-то далеко запели первые птицы, рискуя быть неправильно понятыми моими соседями. А профессор, попыхивая папиросой «Беломор», которую он достал из потайного кармана, разливал по третьей.
— Закусывать или не закусывать? — философски рассуждал он вслух, глядя на полную луну, глупо зависшую над многоэтажкой. — Вопрос, достойный пера Достоевского. Если закусывать, то чем? Сельдь — это слишком радикально, это для людей решительных и бескомпромиссных. Она убьёт тонкую ароматику нашего дистиллята, как медведь убивает бабочку. Огурец малосольный — сойдёт, но лучше всего, голубчик, квашеная капуста с клюквой. В ней есть эта благородная кислинка, которая роднит её с вечностью. А знаете, как на Руси пили истинные ценители? С чувством, с толком, с расстановкой. Не чтобы забыться и упасть лицом в салат, а чтобы понять себя, рассмотреть свою душу под разными углами.
— И как же, Иван Васильевич, можно понять себя с помощью самогона? — спросил я, чувствуя, как мир вокруг становится не просто добрым, а прямо-таки шёлковым, и все проблемы кажутся мелкими и надуманными.
Профессор откинулся на скрипучем стуле и изрёк:
— Вино облагораживает, коньяк возвышает, шампанское кружит голову, как легкомысленная барышня. А самогон, батенька... самогон оголяет суть. Он сдирает с человека шелуху цивилизации, весь этот декорум, все эти «как бы чего не вышло». Если ты подлец, самогон сделает тебя подлецом вселенского масштаба, подлецом-метафизиком. Если ты дурак, ты станешь дураком не от мира сего, а от миров всех сразу. А если ты, как мы с вами, человек ищущий и сомневающийся... он даст тебе либо успокоение, либо вечное беспокойство. До тех пор, пока ты не поймёшь, зачем ты, собственно, здесь.
Мы пили не спеша. Иногда молчали, вслушиваясь в тишину. Иногда профессор вспоминал истории из своей богатой практики. Про абсент в Париже, который поэты норовили выпить и тут же набросать шедевр, но неизменно засыпали на третьей строчке. Про индейскую чичу в Южной Америке — напиток, который женщины жуют во рту, а потом выплёвывают в чан для закваски.
— Это не просто напиток, — говорил он, задумчиво разглядывая рюмку на свет, — это коммуникация. Диалог. С древностью, с землёй, с самим собой. Как и наш с вами сегодняшний самогон.
Эпилог, или Ода чистоте
Утро, как водится в таких случаях, было двояким.
Моё — тяжёлым, с ощущением, что во рту ночевала рота солдат, не снимавшая кирзовых сапог, а по голове прошёлся отряд конницы, забывшей сбавить шаг при входе в жилые кварталы. Профессорское же — бодрым и жизнерадостным до неприличия.
Я застал его на кухне с видом крайне деловым. Он не хлопотал над бутылками — он сосредоточенно протирал закопченной вчерашней ваткой, щедро смоченной остатками «хвостов», контакты в моём электрочайнике, тихонько напевая «Интернационал».
— Иван Васильевич, — простонал я, держась за дверной косяк, — вы что делаете?! Это же пить нельзя, вы сами говорили — отрава!
— Технику обслуживаю, голубчик. — Он поднял на меня воспалённый, но исполненный глубочайшего довольства глаз. — Дистиллят — он не только внутрь хорошо, он и снаружи... живит. Вы посмотрите, как блестит! Ни одна химия так контакты не очистит. Это же чистейший спирт-сырец, пусть и с хвостовыми примесями, но для благого дела — самое оно.
Я посмотрел на бутылки. Они стояли ровным строем на подоконнике, поблёскивая прозрачным содержимым в лучах утреннего солнца. Три литра этого самого приручённого хаоса глядели на меня янтарным покоем, не помня себя вчерашних.
Я вспомнил вчерашний вечер. Вкус. Тепло. Разговоры. Профессорскую классификацию искусств по рюмкам. И понял, что по всем признакам я вчера добрался как минимум до архитектуры, потому что отчётливо помнил, как доказывал кошке, что форма купола Василия Блаженного есть застывшая в камне русская душа. Кошка сидела на холодильнике, и во взгляде ее читался такой скептицизм, будто она только что вернулась из научной командировки в Византию и была готова представить диссертацию на тему «Ошибка Постника и Бармы». Но спорить с пьяным архитектором она не стала, ограничившись требовательным мяуканьем. В конце концов, корм был выдан ровно в шесть утра, о чем свидетельствовала довольная морда животного, доседавшая остатки завтрака.
Вопросов в моей голове, однако, прибавилось. И главный из них: действительно ли дрожжи пели хором? И если да, то какую именно партитуру предпочитают сахаромицеты — классическую или народную? И откуда у профессора Трезвого, чья фамилия обязывает к абсолютной, почти монашеской трезвости, такая вселенская, космическая страсть к алкогольной культуре?
— Иван Васильевич, — спросил я, с трудом ворочая языком и наблюдая, как он с любовью протирает спиртовой тряпочкой вилку, — а зачем вы всё это делаете? Ну, варите, изучаете, дегустируете, пропагандируете? Ведь могли бы просто пить и радоваться.
Профессор закрутил последнюю крышку, прилепил на бутылку собственноручно написанную этикетку: «Aqua Vitae Sibirica. Партия философская, урожай души 2024. Головы отсечены, хвосты пристыжены», полюбовался своей работой и, довольно улыбнувшись в усы, ответил:
— А затем, мой друг, чтобы в мире было меньше зла. Запойное пьянство от плохого алкоголя — вот что разрушает человека и государство. А я несу культуру. Просвещение через дистилляцию. Мы с вами вчера не просто напиток сделали — мы приручили хаос. Мы взяли сахар, воду и дрожжи — простые, приземлённые вещи, — вдохнули в них жизнь, отсекли всё вредное, всё лишнее, и получили чистый, как слеза, продукт. Это ли не аллегория воспитания души? Это ли не ежедневная работа над собой?
Он подмигнул мне и вернулся к созерцанию идеально вычищенного чайника.
Я вздохнул. Спорить с профессором было бесполезно. Да и не хотелось. В конце концов, он был прав. Хаос был приручён, душа успокоена.
И теперь, глядя на три литра этого философского дистиллята, я понимал одно: открытия, полные тонкой иронии и глубокой философии, ждут нас впереди. Как и тот самый вечный русский вопрос, который мучает всех нас с похмелья и в минуты просветления:
«А не закусить ли теперь квашеной капусткой с клюковкой, чтобы жизнь снова заиграла всеми цветами радуги?»
🍷 Слово автора (почти как третья рюмка)
Друзья, если вам понравилось наше кухонное расследование и философские изыскания профессора Трезвого — заходите на огонек! Там мы не только гоним, но и разливаем по бутылкам смыслы, традиции и добрый юмор.
👉 Мой канал на Дзен: Свиток семи дней
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые выпуски «Выпивариума» и прочие душевные разговоры. Если вам зашло — жмите лайк (он как стопка за здравие), делитесь с друзьями (пусть тоже думают, что пели дрожжи) и обязательно пишите в комментариях: какую партитуру предпочитают ваши сахаромицеты?
Пьем культурно, мыслим трезво! 🥂