Зимнее утро в тайге начинается не со света, а со звука. Сначала это лишь едва уловимый скрип промерзших бревен старой избы, затем сухое, колкое потрескивание остывающей печи, и, наконец, тихий, но настойчивый шорох снега, который ветер гонит по крыше.
Дед Игнат открыл глаза и долго смотрел в темный потолок, слушая это дыхание зимнего леса. Ему было семьдесят лет, и большую часть этих лет он провел здесь, среди бескрайних снегов и вековых кедров. Тело отзывалось на пробуждение привычной тягучей болью в суставах.
Каждое движение давалось труднее, чем в прошлую зиму. Игнат медленно спустил ноги с деревянной кровати, нащупал ступнями стоптанные, но еще крепкие валенки и тяжело вздохнул. Зима в этом году выдалась лютая, с трескучими морозами, от которых деревья в лесу стонали и лопались с пушечным грохотом.
Старик зажег керосиновую лампу. Желтоватый, теплый свет выхватил из полумрака скромное убранство избы: пучки сушеных трав под потолком, старенький медный самовар на столе, грубую деревянную лавку и аккуратно сложенную стопку почтовых брезентовых сумок в углу. Игнат подошел к печи, заложил сухие березовые поленья, чиркнул спичкой. Огонь неохотно, а затем все радостнее заплясал по бересте, наполняя избу живительным теплом и запахом древесного дыма.
Игнат знал, что это его последний сезон. Последний год, когда он, единственный на сотни верст каюр, выходит на маршрут, чтобы развезти почту, лекарства и скромные пенсии по самым глухим заимкам, куда не пробраться ни на каком вездеходе и куда давно уже не летают вертолеты. Силы уходили, таяли, как весенний снег на солнце. Руки, привыкшие к тяжести упряжи и топорищу, все чаще дрожали по вечерам, а дыхание сбивалось даже на небольших подъемах.
Поставив на печь тяжелый чугунок с водой, Игнат начал готовить похлебку для своих собак. Собаки были его семьей, его друзьями, его спасителями и его единственными постоянными собеседниками. Он варил густую овсяную кашу, щедро добавляя в нее обрезки оленины и рыбий жир, чтобы у стаи были силы тянуть нарты по глубокому снегу. Пока каша булькала и прела, старик оделся: натянул толстый шерстяной свитер, связанный когда-то давно добрыми руками соседки по дальнему кордону, подпоясался широким ремнем, надел тяжелый овчинный тулуп, который верой и правдой служил ему уже третий десяток лет. На голову легка старая ушанка.
Когда Игнат вышел на крыльцо, морозный воздух обжег лицо, перехватил дыхание. Во дворе, среди сугробов, ожили пушистые холмики. Собаки, спавшие прямо в снегу, свернувшись клубками и спрятав носы в пушистые хвосты, мгновенно проснулись. Зазвенели цепи, раздался радостный, многоголосый лай. Игнат спустился по скрипучим ступеням, держа в руках тяжелые ведра с дымящейся едой.
Здорово, работники, здорово, родные, тихо приговаривал старик, подходя к каждому псу.
Первым он подошел к Бурану. Вожак стаи, крупный, серебристо-серый пес с глубоким шрамом через всю морду, памятью о давней встрече с медведем, не прыгал и не суетился, как молодые лайки. Буран лишь достойно поднялся, отряхнул снег с густой шерсти и посмотрел на Игната умными, почти человеческими глазами янтарного цвета. Старик поставил перед ним миску и опустился на одно колено, потрепав пса по густой холке.
Ну что, брат Буран, послужим еще немного? Последняя наша зима, чует мое сердце. Отбегали мы с тобой свое, пора и честь знать, прошептал Игнат. Буран тихо зарычал, словно соглашаясь, и ткнулся влажным носом в грубую варежку хозяина.
После завтрака начался долгий ритуал запрягания. Игнат вынес из сарая легкие, прочные нарты, сделанные из гибкого ясеня и стянутые сыромятными ремнями. Каждая деталь в них была проверена годами. Он тщательно осматривал упряжь, проверял карабины, распутывал постромки. Собаки, чувствуя скорую дорогу, переступали лапами, повизгивали от нетерпения. Буран занял свое место впереди, гордо подняв голову, всем своим видом показывая молодым, что шутки кончились, впереди работа. За ним встали крепкий Север и быстроногая Тайга, следом Алтай и Вьюга, а в самом конце, ближе к нартам, самые сильные псы, тягачи. Игнат уложил в нарты почтовые сумки, тщательно увязал их брезентом, проверил ружье, термос с горячим чаем, спички, топор и запас еды.
Вперед, мои хорошие! пошел! крикнул Игнат, становясь на полозья.
Упряжка рванула с места. Нарты мягко скрипнули и заскользили по накатанному снегу. Звон маленького медного колокольчика под дугой разорвал звенящую морозную тишину. Тайга расступилась, принимая их в свои бескрайние, заснеженные объятия. Вокруг стоял лес непередаваемой красоты. Огромные ели и кедры, укутанные толстыми шапками снега, стояли как молчаливые великаны. Ветви берез покрылись пушистым инеем, сверкающим в лучах бледного зимнего солнца, которое едва поднялось над горизонтом. Воздух был настолько чист и прозрачен, что казалось, его можно пить. Игнат ехал молча, вслушиваясь в ритмичный бег собачьих лап и шелест полозьев. Это была его стихия, его жизнь. Он знал каждую излучину реки, каждый распадок, каждую просеку.
Дорога вела их все дальше на север, к старым, заброшенным перевалам. В этот день Игнату нужно было миновать урочище Каменные Щеки, чтобы срезать путь к дальнему кордону. Место это было суровым, ветра здесь дули нещадные, выметая снег до самого камня. Когда упряжка начала медленный подъем на перевал, погода стала портиться. Ветер усилился, погнал по земле колючую поземку. Буран уверенно вел стаю, инстинктивно выбирая самый безопасный путь среди нагромождений скал.
На самом верху перевала, где ветер свистел в ушах, Игнат остановил упряжку, чтобы дать собакам перевести дух. Он сошел с нарт, поправляя воротник тулупа, и огляделся. Под скалой, где солнце и ветер вытопили часть глубокого сугроба, его взгляд зацепился за что-то неестественное. Среди серого камня и белого снега виднелось пятно грязно-зеленого цвета. Игнат подошел ближе, проваливаясь по колено. Наклонившись, он начал разгребать плотный фирн руками в варежках. Показалась плотная, задубевшая от времени и мороза ткань. Это была сумка. Старая, брезентовая почтовая сумка, какие использовали много лет назад. Ремешки на ней давно истлели, металлическая пряжка покрылась толстым слоем зеленой патины.
Игнат замер, сердце его тревожно забилось. Он вспомнил. Вспомнил ту страшную зиму двадцать лет назад, когда над тайгой бушевала невиданная пурга. Тогда пропал почтовый вертолет, летевший в дальний поселок. Его искали долго, но тайга умеет хранить свои тайны. Никто так и не узнал, где именно он упал, сбившись с курса. И вот теперь, годы спустя, ветер и солнце обнажили на краю обрыва эту сумку, зацепившуюся, видимо, за корни кривой горной сосны, когда сам вертолет рухнул куда-то глубоко в ущелье.
Старик осторожно, словно святыню, вытянул сумку из снежного плена. Она была тяжелой, промерзшей насквозь. Игнат отнес ее к нартам, достал нож и аккуратно подрезал истлевшие ремни. Внутри оказались слипшиеся пачки газет, превратившиеся в сплошной бумажный кирпич, какие-то бланки, и несколько писем. Почти все они были безнадежно испорчены влагой и временем, чернила растеклись, бумага истлела. Но в самой глубине сумки, завернутое в кусок непромокаемой клеенки, лежало одно письмо. Оно чудом уцелело.
Игнат снял варежку и непослушными от холода пальцами развернул клеенку. Обычный почтовый конверт, пожелтевший, но совершенно целый. Старик поднес его поближе к глазам, вглядываясь в выцветшие буквы. Обратный адрес гласил: село Далекое, Мария Ивановна. А в графе кому было написано: Степану, на заимку у Мертвого Урмана.
Игнат тяжело выдохнул, и облачко пара повисло в морозном воздухе. Он знал этого Степана. Вся округа знала его под мрачным прозвищем Волк. Много лет назад молодой парень Степан поссорился с матерью, ушел из дома в самую глухую тайгу и поселился у Мертвого Урмана гиблого, темного места, куда даже опытные охотники старались не заходить. Со временем он ожесточился, стал нелюдимым отшельником. Жил браконьерством, ни с кем не общался, а если кто-то случайно забредал на его территорию, встречал неприветливо, с ружьем наперевес. Ходили слухи, что он совершенно одичал и возненавидел весь мир, считая, что все от него отвернулись, и в первую очередь родная мать, которая якобы выгнала его из дома.
Старик смотрел на письмо, и в груди его росло тяжелое, давящее чувство. Двадцать лет. Двадцать лет это письмо, полное, наверное, материнской боли и любви, пролежало во льдах, пока сын копил в сердце обиду и злобу. Игнат знал, что Мария Ивановна умерла несколько лет назад, так и не дождавшись весточки от сына. И вот теперь ее последнее слово оказалось в его руках.
Игнат посмотрел на собак. Буран внимательно следил за хозяином, слегка склонив голову.
Что скажешь, Буранушка? тихо спросил старик. Наш маршрут на восток лежит, к светлым лесам. А Мертвый Урман на севере, за Черным хребтом. Путь туда тяжелый, снега там глубокие, буреломы страшные. Потянем ли?
Пес тихо гавкнул и вильнул хвостом. Игнат спрятал письмо за пазуху, поближе к сердцу, туда, где было тепло. Он не мог поступить иначе. Вся его жизнь была служением людям, связующей нитью между теми, кто оторван от мира. Это письмо было не просто бумагой, это была чья-то не прожитая жизнь, не сказанное прощение. Старик не мог уйти на покой, зная, что в тайге затерялась человеческая душа, которую еще можно спасти.
Меняем маршрут, ребята, твердо сказал Игнат. Идем в Мертвый Урман.
Он развернул упряжку. Нарты послушно описали дугу по снегу, и собаки, почувствовав новую уверенность в голосе хозяина, дружно рванули вперед, навстречу суровому северному ветру.
Путь к Мертвому Урману лежал через старый кордон, где жил слепой старик Макар. Игнат всегда заезжал к нему, чтобы привезти инсулин и немного продуктов. К вечеру первого дня измененного маршрута упряжка выехала на небольшую прогалину, где у самой кромки замерзшей реки стояла приземистая избушка. Из трубы вился жидкий дымок. Собаки радостно залаяли, предвкушая отдых.
Дверь избушки отворилась, и на пороге появился Макар. Он стоял в старой телогрейке, опираясь на сучковатую палку, и напряженно вслушивался в звуки. Его невидящие глаза были обращены к лесу.
Игнат, ты ли это? хриплым, простуженным голосом окликнул он. Рановато в этом месяце, я тебя только к выходным ждал.
Я, Макар, я, отозвался Игнат, спрыгивая с нарт и направляясь к крыльцу. Осторожнее, ступеньки заледенели.
Мужчины обнялись, похлопав друг друга по спинам. В избе у Макара пахло сушеной малиной, старым деревом и печной золой. Было тепло и на удивление чисто для человека, который ничего не видит. Игнат достал из сумки драгоценные ампулы с лекарством, аккуратно положил их в прохладный погребец. Затем выложил на стол свежий хлеб, крупу, немного сахара.
Макар суетился у печи, заваривая чай.
Куда путь держишь, Игнат? Голос у тебя какой-то задумчивый, спросил слепой, безошибочно ставя перед гостем кружку с горячим напитком.
На север иду, Макар. В Мертвый Урман. К Степану.
Рука Макара дрогнула, чай немного расплескался на стол.
К Волку? Зачем тебе туда, Игнат? Гиблое место. И человек он страшный, отчаянный. Одичал совсем в своей злобе. Застрелит и не спросит, как звать.
Письмо я нашел, Макар. Из того самого вертолета, что в девяностых пропал. От матери его письмо. Двадцать лет в снегу пролежало. Надо отдать. Матери уже нет, а слово ее живое. Может, хоть оно душу его отогреет.
Макар долго молчал, слушая завывание ветра за окном. Затем медленно кивнул.
Твое дело правое, Игнат. Ты всегда людям свет нес. Только береги себя. Погода ломается, чуют мои кости пугру сильную. Тайга сейчас неспокойная.
Они просидели за чаем еще час, вспоминая былые времена, когда оба были молоды и полны сил, когда тайга казалась не такой суровой, а люди вокруг добрее. Игнат рассказывал о собаках, Макар делился новостями о лесных обитателях, которых он не видел, но слышал и понимал лучше зрячих. Утром, тепло попрощавшись, Игнат снова встал на полозья.
Дорога становилась все тяжелее. Лес густел, могучие ели смыкали свои лапы над головой, не пропуская даже бледный свет зимнего солнца. Снег здесь был рыхлым и глубоким, нарты часто проваливались, и Игнату приходилось слезать, идти рядом на широких камусных лыжах, прокладывая путь собакам. Буран работал из последних сил, пробивая грудью снежную толщу, остальные собаки тянулись за ним, тяжело дыша и высунув языки.
К полудню следующего дня Игнат уловил в морозном воздухе резкий, неестественный запах гари и солярки. Он остановил упряжку и прислушался. Сквозь шум ветра пробивался приглушенный металлический лязг. Игнат направил собак на звук. Вскоре за деревьями показалась широкая просека, где в глубоком снегу увяз тяжелый гусеничный вездеход. Двое мужчин в ярких, но изрядно испачканных мазутом куртках суетились вокруг открытого капота, отчаянно пытаясь что-то починить. Это были геологи, Павел и Иван, проводившие зимнюю разведку недр.
Они выглядели изможденными и замерзшими. Лица покраснели от мороза, руки в промасленных рукавицах дрожали. Заметив собачью упряжку, они замерли в изумлении, словно увидели лесного духа.
Бог в помощь, геологи! крикнул Игнат, подъезжая ближе. Что стряслось?
Один из мужчин, постарше, с густой бородой, покрытой инеем, с трудом разлепил замерзшие губы.
Отец, выручай. Топливный насос перехватило, солярка летняя оказалась, замерзла в камень. Вторые сутки здесь стоим. Костер жгли, да толку мало, ветер все тепло сдувает. Замерзаем.
Игнат без лишних слов достал свой большой термос, налил в железные кружки обжигающе горячий чай, настоянный на чаге и смородиновом листе.
Пейте, сынки. Пейте медленно. Сейчас придумаем что-нибудь.
Пока геологи дрожащими руками держали кружки, жадно глотая живительное тепло, Игнат достал из нарт брезентовый полог, топор и кусок толстой проволоки. Он нарубил сухих еловых веток, приказал мужчинам натянуть полог над капотом вездехода, создавая своеобразную палатку, защищающую от ветра. Затем он развел под двигателем небольшой, но жаркий костерок, используя бересту и сухие щепки, внимательно следя, чтобы огонь не перекинулся на провода и шланги.
Спустя два часа упорной работы, когда тепло от костра медленно отогрело металлические внутренности машины, двигатель чихнул, выпустил облако сизого дыма и, наконец, натужно заурчал. Геологи были готовы расцеловать старика. Павел, тот, что помоложе, полез в кабину и достал несколько крупных купюр.
Отец, спасибо тебе! Жизнь спас. Возьми, пожалуйста, за беспокойство.
Игнат строго посмотрел на парня и покачал головой.
Спрячь деньги, сынок. В тайге деньгами не греются и жизнь не покупают. Сегодня я тебе помог, завтра ты кому-нибудь плечо подставишь. Так и живем. Будьте здоровы, и солярку впредь по сезону заливайте.
Он свистнул собакам, и упряжка скрылась за заснеженными деревьями, оставив геологов в глубоком недоумении и безмерной благодарности смотреть ему вслед.
Вечером Игнат разбил лагерь в глубоком распадке, защищенном от ветра высокими скалами. Он распряг собак, расстелил для них еловый лапник. Нарубил сушняка и развел жаркий ночной костер. Пламя осветило вековые стволы кедров, создавая уютный островок света в бескрайнем океане зимней тьмы. Собаки, съев свою порцию каши, улеглись вокруг огня, образовав живое, пушистое кольцо. Игнат сидел на пеньке, пил чай и смотрел на искры, улетающие в черное, усыпанное колючими звездами небо.
Вдруг Буран поднял голову и тихо зарычал, глядя в темноту леса. Остальные собаки тоже насторожились, подняли уши. Игнат положил руку на ружье, но стрелять не спешил. Из-за деревьев, робко переступая трясущимися лапами, вышел пес. Это была охотничья лайка, страшно истощенная, с ввалившимися боками и поджатым хвостом. Видимо, она потерялась на охоте, долго плутала по тайге и была на грани гибели. Собака смотрела на костер голодными, умоляющими глазами, но подойти боялась, страшась крепких ездовых псов.
Тихо, Буран, свои, мягко сказал Игнат, успокаивая вожака.
Он достал из запасов свою последнюю банку тушенки, которую берег для себя на самый трудный день. Открыл ее ножом, вывалил жирное мясо на кусок коры и осторожно подошел к краю освещенного круга. Положил кору на снег и отошел. Чужая собака, дрожа всем телом, подошла к еде. Сначала она осторожно понюхала мясо, а затем начала жадно глотать, давясь и озираясь. Съев все до последней крошки, она благодарно посмотрела на старика, подошла ближе и свернулась калачиком у самых его ног, найдя защиту и тепло. Игнат ласково погладил ее по худой спине.
Ничего, брат, прорвемся. Завтра до людей доберемся, а там найдем твоего хозяина, тихо приговаривал старик.
Он долго сидел у костра, слушая дыхание спящих собак. Лес вокруг казался живым, он дышал, скрипел, шептался. Игнат чувствовал себя частью этой огромной, древней жизни. Он думал о том, сколько километров пройдено за эти годы, сколько лиц он видел, сколько радости приносили письма, которые он доставлял. И думал о Степане, который сидит сейчас в своей одинокой избе, окруженный стеной собственной злобы.
К вечеру третьего дня лес начал меняться. Деревья стали ниже, кривее, обросли седыми бородами лишайника. Снег здесь лежал плотным, нетронутым ковром. Это был Мертвый Урман. Место было глухим, мрачным. Ни следа зверя, ни пения птиц. Только тяжелая, давящая тишина.
Вскоре между деревьями мелькнула приземистая, вросшая в землю изба, окруженная высоким забором из толстых жердей. Собаки настороженно зарычали, чувствуя чужой, недружелюбный запах. Игнат остановил упряжку в нескольких десятках метров от ворот.
Хозяин! Эй, Степан! Выходи, гость к тебе! громко крикнул Игнат.
Ответом была тишина. Но Игнат знал, что его услышали. Дверь избы со скрипом отворилась, и на пороге появился человек. Он был одет в звериные шкуры, густая, нечесаная борода закрывала половину лица, из-под нависших бровей смотрели колючие, подозрительные глаза. В руках он крепко сжимал двустволку, ствол которой был направлен прямо на старика.
Чего надо? хрипло, словно давно не говорил с людьми, бросил Степан. Уходи, дед, пока цел. Здесь тебе не рады. Нет тут ни чая, ни ночлега.
Опусти ружье, Степан. Не за чаем я к тебе через перевалы шел, спокойно ответил Игнат, не делая резких движений. Почта у меня к тебе.
Степан недоверчиво усмехнулся, не опуская оружия.
Какая еще почта? Кому я нужен? Не пиши мне сказки, старый. Никто мне не пишет. Нет у меня никого на всем белом свете. Все бросили. Все отвернулись.
Игнат медленно расстегнул тулуп, достал из-за пазухи пожелтевший конверт и шагнул вперед, несмотря на направленное на него ружье.
Ошибаешься, Степан. Мать тебе пишет. Мария Ивановна.
Лицо отшельника дернулось, словно от удара невидимым хлыстом. Глаза расширились от потрясения, ружье дрогнуло в руках.
Врешь... Мать умерла пять лет назад. Я слышал от заезжих охотников. Врешь ты все! злобно выкрикнул он, но в голосе его прозвучала предательская дрожь.
Верно. Умерла. А письмо это она тебе двадцать лет назад написала. Да только вертолет тот, что почту вез, разбился. Я сумку на перевале нашел. Вот, возьми. Это тебе.
Игнат протянул конверт. Степан медленно, словно во сне, опустил ружье, прислонил его к стене и нерешительно шагнул к старику. Его руки в грубых мозолях дрожали, когда он брал хрупкий конверт. Он долго смотрел на знакомый, родной почерк, который не видел столько лет. Пальцы с трудом разорвали бумагу. Внутри лежал сложенный вдвое тетрадный листок.
Степан развернул его. Игнат стоял рядом, молча наблюдая, как меняется лицо этого сурового, огрубевшего в одиночестве человека.
Степушка, сынок мой родной, писал крупный, неровный женский почерк. Пишу тебе с надеждой, что добрые люди передадут весточку. Знаю, что обидела тебя тогда сильно, слова злые сказала сгоряча. Прости меня, Христа ради, прости старую, глупую мать. Не проходит и дня, чтобы я не плакала о тебе, не молилась о твоем здравии. Знаю я твою душу вольную, знаю, что тесно тебе среди людей, что лес тебя манит. Пусть так, сынок, живи, где сердцу покойно. Только зла не держи. Я тебя прощаю за все, и ты меня прости. Дверь в дом наш всегда для тебя открыта. Носочки тебе связала теплые, шерстяные, да варежки, чтобы не мерз ты в тайге своей. Люблю тебя пуще жизни. Храни тебя Господь. Твоя мама.
Степан читал эти строки, и грубые, обветренные черты его лица искажались от невыносимой душевной боли. То, что он строил годами, его стена ненависти и отчуждения, его уверенность в том, что он предан и забыт, рушилась в одно мгновение под тяжестью нескольких слов, пропитанных безусловной материнской любовью. Бумага задрожала в его руках. Из глаз сурового браконьера, наводившего страх на всю округу, хлынули слезы. Они катились по грязным щекам, теряясь в густой бороде.
Степан издал глухой, сдавленный стон, словно раненый зверь, упал на колени прямо в глубокий снег и зарыдал в голос, прижимая пожелтевший листок к лицу.
Мама... Мамочка... бормотал он сквозь слезы, раскачиваясь из стороны в сторону. А я-то думал... Я же столько лет ненавидел... Прости меня... Прости...
Игнат подошел к нему, опустился рядом и молча обнял за вздрагивающие плечи. Он не говорил ни слова, позволяя человеку выплакать двадцатилетнюю боль, выпустить из сердца накопившийся яд одиночества. Они долго сидели так на снегу. Тайга вокруг стояла тихо, словно скорбя вместе с ними и радуясь одновременно спасению человеческой души.
В ту ночь Игнат ночевал в избе у Степана. Печь гудела, наполняя жилище теплом. Степан, умытый, с просветлевшим взглядом, суетился у стола, выставляя перед гостем свои лучшие припасы: кедровые орехи, вяленое мясо, сушеную ягоду. Они говорили до самого рассвета. Степан рассказывал о своей жизни, о том, как дичал с каждым годом, как отваживал людей от своих угодий, устанавливая капканы и стреляя поверх голов. Игнат слушал, не осуждая, лишь кивая головой.
Все, Игнат, твердо сказал Степан, когда за окном начало светать. Конец такой жизни. Не могу я больше зверем жить, когда мать меня с любовью отпустила. Завязываю с браконьерством. Капканы все завтра же сниму, ружье только для пропитания оставлю. Жить буду по-человечески. Лес беречь стану, людям помогать, если кто забредет. Спасибо тебе, отец. Ты не просто письмо принес, ты мне душу обратно вернул.
Утром, когда Игнат запрягал собак, Степан вынес из избы тяжелый мешок и положил в нарты.
Здесь рыба сушеная, отборная, собакам твоим, да орехов мешок. Возьми, Игнат. И спасибо тебе еще раз.
Прощай, Степан. Живи с миром, улыбнулся старик, пожимая крепкую руку лесовика.
Обратный путь начался легко, на душе у Игната было светло и радостно. Дело было сделано, долг исполнен. Но тайга непредсказуема. К середине дня небо заволокло тяжелыми, свинцовыми тучами. Резко похолодало. Ветер, до этого спавший, вдруг проснулся и завыл в кронах деревьев жутким голосом. Началась настоящая белая мгла. Снег повалил сплошной стеной, смешиваясь с тем, что ветер поднимал с земли. Видимость упала до нескольких метров.
Игнат понял, что они попали в аномальный буран. Ориентиры исчезли, тропа за считанные минуты скрылась под толстым слоем снега. Собаки шли тяжело, опуская головы и жмурясь от секущего ветра. Буран, вожак, растерялся, не понимая, куда вести стаю. Игнат доверился инстинктам старого пса, позволив ему самому выбирать дорогу, надеясь, что чутье выведет их к человеческому жилью или хотя бы к безопасному укрытию.
Они шли много часов, пробиваясь сквозь воющую белую пелену. Силы Игната таяли. Он промерз до костей, несмотря на тулуп. Лицо обветрилось, ресницы покрылись льдом. Наступила ночь, но светлее не стало, только тьма смешалась со снегом, создавая абсолютную слепоту.
Вдруг нарты резко пошли вниз. Игнат понял, что они спускаются к реке. В обычное время это было бы спасением по ровному льду идти легче. Но из-за аномальных морозов, сменившихся резкими перепадами температур, лед на этой реке был коварен. Там, где били подземные ключи, образовались промоины, слегка припорошенные снегом.
Упряжка выскочила на лед. Собаки побежали быстрее. И тут раздался страшный треск. Лед под полозьями нарт прогнулся и лопнул с пугающим звуком рвущейся ткани. Игнат не успел ничего понять, как нарты провалились в черную, ледяную воду. Старик оказался по грудь в воде. Обжигающий холод мгновенно сковал тело, перехватил дыхание, тысячи ледяных игл вонзились в кожу. Тяжелый намокший тулуп потянул на дно.
Игнат попытался схватиться за кромку льда, но руки в скользких варежках срывались. Собаки, почувствовав беду, запаниковали, начали рваться в разные стороны.
Стоять! Назад! из последних сил крикнул Игнат, захлебываясь ледяной водой.
Буран понял все мгновенно. Старый, мудрый пес не запаниковал. Он резко развернулся, натянув постромки, уперся лапами в скользкий лед и зарычал на остальных собак, заставляя их тянуть в одну сторону. Буран подполз на брюхе к самому краю полыньи, рискуя провалиться сам. Он вцепился зубами в толстый воротник Игнатова тулупа и с невероятной силой потянул назад. Остальные собаки, подчиняясь вожаку, тоже рванули вперед.
С треском и плеском Игната вытащили на крепкий лед. Он лежал на снегу, тяжело дыша, чувствуя, как вода в его одежде мгновенно замерзает, превращая тулуп в ледяной панцирь. Он попытался встать, но ноги не слушались. Холод проникал глубоко внутрь, замораживая саму кровь. Игнат понимал, что это конец. В таком состоянии, на таком морозе, без возможности развести огонь, человек замерзает за считанные минуты.
Он посмотрел на собак. Они стояли вокруг него, скулили, лизали ему лицо горячими языками. Буран смотрел на хозяина с тоской и преданностью.
Все, братцы, прошептал Игнат непослушными, посиневшими губами. Приехали. Моя остановка.
Он понимал, что если останется на нартах, то собаки останутся с ним и замерзнут вместе со своим хозяином. Он должен был их спасти. Преодолевая страшную боль в замерзших руках, Игнат зубами стащил варежки, достал из кармана запасной сыромятный ремень. Он подполз к нартам, лег на них и непослушными пальцами крепко привязал себя к деревянным перекладинам, чтобы не выпасть по дороге.
Затем он посмотрел в глаза вожаку.
Буран... Слушай меня, брат. Домой. Иди сам. Домой, Буран! Домой! крикнул он из последних сил.
Пес заскулил, переступая лапами, не желая оставлять хозяина в таком виде. Но команда была отдана. Воля каюра закон. Буран жалобно завыл, развернулся и рванул вперед. Упряжка, натягивая ремни, потащила нарты с полуживым стариком сквозь слепую, воющую метель.
Игнат закрыл глаза. Холод стал невыносимым, а затем, странным образом, начала появляться теплота. Он знал, что это страшный признак замерзания, но сопротивляться больше не мог. Перед глазами поплыли картины из прошлого: лица людей, которым он привозил письма, радостные улыбки детей, получающих посылки, глаза Степана, читающего письмо матери. Он вспомнил слепого Макара, геологов, спасенную собаку. Вся его жизнь пронеслась перед ним, как одна долгая, заснеженная дорога. И ему было не страшно уходить. Он знал, что жил правильно. Он медленно проваливался в белую, спокойную пустоту, убаюкиваемый ритмичным скрипом полозьев и бегом собачьих лап.
Собаки тащили нарты сквозь буран несколько часов. Буран, выбиваясь из сил, вел стаю на чутье. Он знал, что их дом слишком далеко, хозяин не доживет. И пес принял решение. Он свернул с привычного маршрута, ориентируясь на слабый запах дыма, который пробивался сквозь метель.
Посреди ночи упряжка выскочила на небольшую прогалину и остановилась у приземистой избушки. Это был кордон слепого Макара. Собаки не лаяли, у них не было сил. Они просто упали в снег вокруг нарт и жалобно заскулили.
Макар не спал. Его обостренный слух уловил сквозь вой ветра странные звуки. Скрип полозьев, тяжелое дыхание собак и этот жалобный, безнадежный скул. Но не было главного не было голоса каюра, не было звона колокольчика. Макар накинул телогрейку, взял палку и вышел в буран.
Кто здесь? крикнул он в темноту.
Ему ответил слабый скулеж Бурана. Слепой старик подошел на звук, нащупал руками заснеженные нарты. Его руки скользнули по ледяному тулупу, наткнулись на ремни, которыми был привязан человек. Макар дотронулся до лица Игната оно было холодным как лед, дыхания почти не чувствовалось.
Игнат! Господи, Игнат! закричал Макар.
С невероятной для своего возраста и положения силой, слепой старик разрезал ремни ножом, взвалил окоченевшее тело Игната на плечи и потащил в избу. Опустив его на пол возле раскаленной печи, Макар бросился к старой, советской армейской рации, которая стояла у него в углу и использовалась только для экстренной связи с большой землей.
Макар дрожащими руками крутил ручки настройки, пытаясь поймать волну сквозь сильные атмосферные помехи.
Всем бортам, всем кордонам! Это Макар с Кабаньего ключа. Беда у нас! Дед Игнат замерзает! Провалился под лед, собаки его притащили. Я один не справлюсь, он холодный совсем! Помогите, люди добрые! кричал он в микрофон.
Связь прерывалась треском, но призыв о помощи полетел в эфир, пробиваясь сквозь снежную бурю.
В это время в тридцати километрах от кордона, в балке геологов, сквозь сон дежурный Павел услышал хриплый голос из рации. Он подскочил как ужаленный.
Иван! Вставай! Дед Игнат замерзает, у Макара на кордоне! Тот самый дед, что нас спас!
Геологи не раздумывали ни секунды. Они бросили свои чертежи, выбежали на мороз, завели свой гусеничный вездеход. Тот самый вездеход, который Игнат помог им починить. Могучая машина, взревев дизелем, рванула сквозь буран, ломая мелкие деревья и пробивая сугробы, спеша на помощь тому, кто не оставил их в беде.
А далеко на севере, в Мертвом Урмане, Степан, не спавший после потрясения, сидел перед печью. У него была старая охотничья рация, настроенная на частоту лесников. Он услышал призыв Макара. Степан вскочил, накинул шкуры, выбежал в сарай. Там стоял старенький, но мощный снегоход, который он использовал редко. Степан завел его с пол-оборота, выгнал из сарая и, не разбирая дороги, помчался сквозь пургу на юг. Он гнал машину на пределе возможностей, рискуя разбиться о деревья, но в голове его стучала только одна мысль: он должен успеть, он должен отдать долг человеку, который принес ему спасение души.
Первыми к кордону пробились геологи. Их вездеход остановился у избы, Павел и Иван ворвались внутрь, неся с собой медицинскую аптечку, спирт и теплые спальные мешки. Они увидели Макара, который сидел на полу, растирая ледяные руки Игната грубым сукном.
Слава Богу, успели! выдохнул Павел.
Они начали действовать быстро и слаженно. Раздели старика, начали растирать его тело разведенным спиртом, укутали в нагретые у печи одеяла, положили по бокам бутылки с горячей водой. Через час дверь избы снова с грохотом распахнулась. На пороге стоял заснеженный Степан. Он тяжело дышал, в руках держал банку медвежьего жира самого сильного средства от обморожений.
Жив? хрипло спросил он, бросаясь к лежащему Игнату.
Дышит. Слабо, но дышит, ответил Иван.
Степан отстранил геологов, щедро зачерпнул жир и начал профессионально, сильными руками растирать грудь и спину Игната, вгоняя тепло в замерзшее тело. В эту ночь в маленькой, затерянной в снегах избушке собрались люди, которых Игнат спасал и согревал своим теплом долгие годы. Они объединились, чтобы вернуть ему эту жизнь. Слепой старик, суровый отшельник и молодые ученые стояли вокруг кровати, как одна семья, борясь за жизнь простого таежного почтальона.
К утру буран стих. Выглянуло яркое, холодное солнце. Игнат медленно открыл глаза. Он не понимал, где находится. Тело болело невыносимо, каждый мускул горел огнем, но это была боль возвращающейся жизни. Он повернул голову и увидел сидящих вокруг него людей. Макар, опираясь на палку, дремал на стуле. Павел и Иван пили чай у стола. А рядом с кроватью, прямо на полу, сидел Степан. Увидев, что старик пришел в себя, Степан улыбнулся широкой, светлой улыбкой, от которой его суровое лицо преобразилось.
С возвращением, отец, тихо сказал он. Вытащили мы тебя. Теперь жить будешь долго.
Игнат попытался улыбнуться в ответ.
Собаки... прохрипел он.
Живы твои герои. Накормлены, в сарае спят. Буран твой не отходил от двери, пока не услышал, что ты задышал ровно, ответил Павел, подходя к кровати.
Игнат закрыл глаза, и из-под его век выкатилась одинокая слеза. Слеза благодарности и понимания того, что все в этом мире не напрасно.
Прошел год.
Тайга снова укрылась белым пушистым ковром. Зимнее солнце светило ярко, заставляя снег искриться миллионами алмазов. Во дворе добротного, уютного дома, стоящего на краю крупного таежного поселка, на широкой деревянной скамье сидел дед Игнат. Он был одет в теплый полушубок и новые валенки. Рядом с ним стояла деревянная трость. Ноги его после того страшного обморожения так до конца и не восстановились. Ходить на нартах он больше не мог, стал сильно хромать, но на судьбу не жаловался. Жизнь продолжалась.
Рядом с ним, положив тяжелую голову ему на колени, лежал Буран. Старый вожак тоже вышел на пенсию. Он дремал на солнышке, изредка открывая янтарные глаза и поглядывая на дорогу.
Из леса донесся знакомый, волнующий звук: звон медного колокольчика, ритмичный скрип полозьев и задорный лай. Из-за деревьев вылетела собачья упряжка. Молодые, сильные лайки весело тянули новые, крепкие нарты. Ими управлял человек в добротном тулупе. Он лихо заложил вираж у ворот и остановил упряжку прямо перед двором Игната.
Это был Степан. Он изменился до неузнаваемости. Борода была аккуратно подстрижена, глаза смотрели ясно и открыто. Он стал новым почтальоном. Узнав, что Игнат больше не может работать, Степан сам пришел в поселок, попросил отдать ему этот маршрут. Он знал тайгу не хуже Игната, а сил у него было в избытке.
Здорово, отец! крикнул Степан, спрыгивая с нарт. Принимай почту, газеты свежие привез, да Макар тебе варенья малинового передал.
Здорово, Степушка. Спасибо, сынок, улыбнулся Игнат, принимая сверток. Как дорога? Как собаки?
Дорога ровная, собаки тянут как звери. Север у меня теперь вожаком, справляется отлично. Завтра на дальний кордон поеду, там геологов новая смена заехала, просили письма родным забрать.
Ну, с Богом. Береги себя, Степан. И собак береги.
Степан подошел, пожал Игнату руку, почесал за ухом сонного Бурана. Затем встал на полозья, свистнул упряжке и покатил дальше по поселку, развозя людям радость, вести и тепло.
Игнат сидел на скамье, гладил жесткую шерсть старого пса и смотрел вслед уходящей упряжке. Он смотрел на сверкающий снег, на темную полосу леса вдали, и на душе у него было удивительно спокойно. Он думал о том, как странно и мудро устроена жизнь. Говорят, в тайге выживает сильнейший. Нет. В тайге выживает тот, кого есть кому искать. Брошенное в снег добро всегда прорастает, даже если кажется, что оно замерзло навсегда. Оно возвращается теплом человеческих рук, спасенной душой, звоном колокольчика на шее бегущей собаки. И пока этот круг добра не разомкнется, тайга будет жить, и люди в ней будут людьми.