Конверт из лаборатории лежал на кухонном столе. Белый, с логотипом, с моей фамилией в окошке. Я сидел напротив и не открывал. Пятнадцать минут. Чайник вскипел, остыл, снова вскипел — я машинально нажал кнопку, не заметив. Руки на столе — широкие, с въевшейся стружкой под ногтями, станочная пыль в трещинах костяшек. Двадцать лет за токарным. Руки помнят каждый оборот шпинделя. А голова — не хотела помнить то, что лежало в конверте.
Мне сорок два. Олег Маркин, токарь, завод «Прогресс», третья смена. Семьдесят восемь тысяч. Однокомнатная квартира на окраине — съёмная, своей нет. Развёлся десять лет назад. Бывшая жена — Светлана. Сын — Никита. Девятнадцать лет.
Сын.
Я открыл конверт. Два листа, мелкий шрифт, таблицы, цифры. Глаза нашли строку внизу. «Вероятность отцовства — 0,00%». Ноль. Две нулевые десятые после запятой. Ноль.
Я положил листы на стол. Ровно, рядом с конвертом. Чайник щёлкнул — опять вскипел. Я не шевелился. Руки — на столе, пальцы растопырены, как будто держат что-то большое и невидимое. Кольца на пальце не было — снял при разводе, десять лет назад. Но палец помнил: безымянный левый, вмятина на коже, которая так и не разгладилась.
Ноль процентов. Никита — не мой сын.
Девятнадцать лет. Я менял ему подгузники. Учил ходить. Водил в сад, в школу, на карате. Сидел ночами, когда температура. Чинил велосипед — три раза, каждое лето. Собирал портфель первого сентября — пять раз. Ездил на родительские собрания — один, потому что Светлана «не могла».
Девятнадцать лет — и ноль процентов.
Всё началось с соседа. Точнее — с бывшего соседа, Валерий Петрович, старик с третьего этажа. Мы жили в панельной девятиэтажке на Ленина, пока я был женат. Я столкнулся с ним в октябре, у поликлиники — он стоял в очереди к терапевту, я — к хирургу, палец на станке прижало.
– Олег! – обрадовался он. – Сто лет не виделись! Как Никитка?
– Нормально. Поступил в колледж. Электромеханика.
– Молодец парень. А вырос-то — вылитый Денис.
Я замер.
– Какой Денис?
– Ну, Денис, рыжий такой, с третьего этажа. Кравченко. Они же со Светкой твоей вместе работали, в той конторе, как её... «Альянс». Помнишь? Пока ты в ночные ходил, он к вам забегал. Ну, по-соседски. Чай попить.
Валерий Петрович сказал это спокойно. Без задней мысли. Старик — семьдесят шесть, говорит, что думает. Ни злости, ни умысла. Просто — вылитый Денис.
Я стоял в коридоре поликлиники, палец в бинте, и вспоминал. Денис Кравченко. Рыжеватый, конопатый, тощий. Работал со Светланой в «Альянсе» — страховая компания, она там менеджером была. Я — в ночные смены, через две на третью. Уходил в десять вечера, приходил в семь утра. Денис — забегал. По-соседски. Чай попить.
Никита. Рыжеватые волосы. Веснушки. Тонкий подбородок, заострённый, не мой — у меня квадратный. Мать моя говорила, когда Никитке было года три: «Олежек, а в кого он такой? Ни в тебя, ни в Свету». Я отмахивался — в бабушку, в прабабушку, мало ли.
Из поликлиники я поехал не домой. Поехал в лабораторию. Частную, на Московской. Зашёл, спросил: «Тест ДНК, отцовство, сколько стоит?» Двенадцать тысяч рублей. «Нужен ваш материал и материал ребёнка. Или материал ребёнка — отдельно, если ему больше восемнадцати и он согласен.»
Никите — девятнадцать. Совершеннолетний. Но просить его сдать тест — значит объяснить зачем. А я не мог объяснить. Не мог даже произнести вслух: «Сынок, я хочу проверить, мой ли ты».
Нашёл другой способ. Нелегальный — не знаю, не спрашивал. Заплатил восемнадцать вместо двенадцати. Отдал свой материал и волосы Никиты — с расчёски, которую он оставил, когда приезжал в августе. Расчёска лежала в ванной два месяца. Я не убирал.
Через три недели — конверт. Ноль процентов.
Я сидел за столом. Ноябрь, темнело рано, за окном — фонари, мокрый асфальт. Квартира — однокомнатная, тихая. Ни Светланы, ни Никиты. Один. Десять лет — один. И теперь — ещё один, но по-другому. По-новому. Потому что девятнадцать лет — ложь.
Набрал Светлану. Руки — те, станочные, с трещинами — не дрожали. Должны были, но нет.
– Алло?
– Свет, я сделал тест.
– Какой тест?
– ДНК. На Никиту.
Молчание. Три секунды. Пять.
– И?
– Ноль процентов. Он не мой.
Молчание. Длинное. Я слышал, как она дышит. Потом — тихо, сдавленно:
– Я... подозревала.
– Подозревала или знала?
Снова молчание. Десять секунд. Пятнадцать.
– Знала.
Одно слово. Пять букв. Знала. С самого начала. Девятнадцать лет. Она знала, что Никита — не мой. Что отец — Денис. Рыжий, с третьего этажа. Чай попить.
– Олег, – заговорила она быстро, – ты пойми, ты — хороший отец. Лучше, чем Денис. Он бы... Он бы не стал. Не стал бы растить, содержать. А ты — стал. Ты его любил. Он тебя папой называл!
– Он меня папой называл, потому что ты ему сказала, что я — папа. Потому что ты мне сказала, что он — мой. Девятнадцать лет, Светлана. Ты знала — и молчала.
– Олег, пожалуйста...
– Два миллиона. Сто шестьдесят тысяч. Алименты за десять лет. Плюс сорок пять тысяч — колледж. Ты взяла у меня два миллиона двести тысяч. За чужого ребёнка.
– Он не чужой! Ты его растил! Ты его папа!
– По бумаге — папа. По крови — нет. По деньгам — два миллиона. За ложь.
Я положил трубку. Сел на стул. Тот же стул, тот же стол, тот же конверт. Ноль процентов. Два миллиона. Девятнадцать лет.
Седина на висках — я увидел её в зеркале на следующее утро. Не первая — она появлялась постепенно, последние пару лет. Но в то утро я заметил: белые волосы, жёсткие, на обоих висках. Как будто за одну ночь.
Может, за одну ночь. Может, раньше. Не знаю.
Через неделю я поехал к юристу. Маленький кабинет на втором этаже, над аптекой. Юрист — Анна Сергеевна, сухая женщина лет пятидесяти, с очками на кончике носа.
Я положил перед ней конверт, результат теста, свидетельство о рождении Никиты — отец: Маркин Олег Дмитриевич — и распечатку с судебными приказами по алиментам.
– Хочу оспорить отцовство. И подать иск о возврате алиментов.
Она посмотрела документы. Потом на меня.
– Оспорить отцовство — можно. Суд назначит экспертизу, и если результат подтвердится — запись в свидетельстве аннулируют. Но возврат алиментов — это сложнее. Суды неохотно взыскивают. Нужно доказать, что бывшая жена знала об отсутствии отцовства и намеренно скрывала.
– Она знала. Она мне сказала. По телефону.
– Запись есть?
– Нет.
– Свидетели?
– Нет. Один на один.
Анна Сергеевна сняла очки. Протёрла.
– Олег Дмитриевич, я буду с вами честна. Шансы на возврат — невысокие. Но если она в суде повторит, что знала, или если найдутся косвенные доказательства — переписки, свидетели связи с биологическим отцом — шансы вырастут.
– Сосед. Валерий Петрович. Он видел, как Денис к нам ходил.
– Это не доказательство связи. Это соседские наблюдения. Но как косвенное — сгодится.
Я заплатил аванс — тридцать тысяч. Треть месячной зарплаты. За право попробовать вернуть два миллиона, которые я отдал за девятнадцать лет чужого отцовства.
Вышел на улицу. Декабрь, ветер, мокрый снег. Руки в карманах, стружка под ногтями, седина на висках. Позвонил матери — не знаю зачем.
– Мам, Никита — не мой. Тест показал.
Мать молчала долго. Потом:
– Я знала, Олежек.
Второй раз за месяц. «Я знала.»
– Как знала?
– Чувствовала. С рождения. Он ни капли на тебя. Но ты так его любил, что я... не стала.
Третий удар. Мать. Тоже молчала. Тоже знала. Тоже — «не стала».
Я стоял на тротуаре, снег таял на лице, и думал: есть ли кто-нибудь, кто не знал? Кроме меня?
В январе Светлана позвонила сама.
– Олег, мне пришла повестка. Ты серьёзно?
– Серьёзно. Иск об оспаривании отцовства и возврате алиментов.
– Ты хочешь забрать деньги у ребёнка?
– Я хочу забрать деньги у тебя. Ты их получала. Ты знала, что он не мой. Ты молчала. Десять лет я переводил по восемнадцать тысяч — ни одного пропущенного месяца. Ни одного, Светлана. Даже когда сам в долг брал — переводил. А ты знала.
– Олег, он тебя папой называл. Девятнадцать лет. Ты ему велосипед чинил. Ты ему портфель собирал. Ты на собрания ходил. Это ничего не значит?
– Это значит, что я был хорошим отцом чужому ребёнку. Бесплатно — нет. За два миллиона.
– Ты чудовище.
Она положила трубку.
Я стоял у окна. Январь, сугробы, дети во дворе. Чудовище. Может быть. А может — человек, которого обманывали девятнадцать лет. И кто тут чудовище — вопрос.
В феврале позвонил Никита. Впервые за четыре месяца. Голос — взрослый уже, низкий, не мальчишеский.
– Пап, мама говорит, ты подал в суд.
– Да.
– Из-за денег?
– Из-за правды, Никит.
– Какой правды?
Я замолчал. Стоял с трубкой. Стружка под ногтями, седина, пустая квартира. Мой мальчик. Который не мой мальчик. Который звонит раз в четыре месяца. Который ни разу не сказал «спасибо» за колледж. Но который — «пап».
– Спроси маму, – сказал я. – Пусть она расскажет.
Он молчал. Потом:
– Ладно.
И положил трубку. Не перезвонил.
В марте — первое заседание. Суд, коридор, скамейка, лампы дневного света. Светлана — напротив, с адвокатом. Похудела, осунулась. Или мне показалось. Она не смотрела на меня.
Судья зачитала иск. Оспаривание отцовства — на основании генетической экспертизы. Взыскание неосновательного обогащения — два миллиона сто шестьдесят тысяч рублей, алименты за период 2016–2026, плюс сорок пять тысяч — оплата колледжа.
Светланин адвокат встал.
– Ваша честь, истец добровольно признал отцовство. Он девятнадцать лет исполнял обязанности отца. Он не может требовать возврата средств, которые были потрачены на содержание ребёнка, которого он считал своим.
Я встал. Анна Сергеевна кивнула — можно.
– Ваша честь, я считал его своим, потому что мне соврали. Ответчица знала с момента рождения, что биологический отец ребёнка — другой мужчина. Она намеренно скрыла этот факт. И в течение десяти лет получала алименты, зная, что они назначены на основании ложного отцовства.
Светлана встала. Без разрешения судьи. Адвокат дёрнул её за рукав — она не села.
– Он растил его! – голос сорвался. – Он любил его! Это его сын — по любви! Не по крови — по любви!
Судья попросила сесть. Светлана села. Руки — на коленях, пальцы сцеплены. Я смотрел на её руки и вспоминал: эти пальцы подавали мне свидетельство о рождении. «Смотри, Олежек, вот — Маркин Никита Олегович». Моя подпись. Моя фамилия. На бумаге, которая оказалась ложью.
Суд назначил экспертизу. Официальную, повторную. Следующее заседание — в сентябре.
В коридоре Светлана подошла. Глаза красные, подбородок дрожит.
– Олег, забери иск. Пожалуйста. Никита узнает — и всё. Он тебя потеряет. Единственного отца потеряет.
– Он уже потерял. Он мне за год три раза позвонил. И ни разу — «спасибо». Ни за колледж, ни за кроссовки, ни за велосипед. Ты не научила.
– Он — подросток.
– Ему девятнадцать. Он — взрослый. И ты — взрослая. И ты знала.
Она отвернулась. Ушла. Каблуки по кафелю — цок, цок. Дверь суда закрылась.
Я вышел на крыльцо. Март, лужи, солнце — низкое, мартовское. Анна Сергеевна стояла рядом, застёгивала пальто.
– Олег Дмитриевич, шансы — пятьдесят на пятьдесят. Если она в суде скажет, что знала — будет проще.
– Она уже сказала. По телефону. И матери моей сказала. И адвокату, наверное, тоже.
– По телефону — не доказательство. Нужно в суде. Под протокол.
Я кивнул. Сел в машину. Старая «Гранта», сто восемьдесят тысяч пробега, рулевая рейка стучит. Два миллиона — на этих деньгах я мог бы ездить на другой. Мог бы жить в другой квартире. Мог бы не занимать на Новый год. Мог бы — много чего.
Но я платил алименты. Десять лет. Восемнадцать тысяч в месяц. На ребёнка, которого мне подложили.
Завёл мотор. Рейка стукнула. Поехал.
Прошло три месяца. Суд — в сентябре. Светлана не звонит. Никита написал один раз — в апреле, сообщением: «Пап, это правда?» Два слова и вопросительный знак. Я ответил: «Спроси маму.» Он не ответил. Прочитал — и тишина. Синие галочки. Без ответа.
Мать звонит по воскресеньям. Каждый раз одно и то же: «Олежек, может, заберёшь иск? Мальчик ни в чём не виноват.» Мальчик — не виноват. Я знаю. Он не выбирал, от кого родиться. Он не врал. Он звал меня папой, потому что так сказали. И я любил его, потому что так чувствовал.
Но я не виноват тоже. Два миллиона, которые я заработал на станке — руками, спиной, ночными сменами, стружкой под ногтями — ушли на ребёнка, которого мне подложили. Каждый рубль — мой. Каждый месяц — мой. Каждая ночная смена, когда я стоял у станка и думал: это для Никитки. Для сына.
Для чужого сына.
Иногда вечерами, в пустой квартире, я открываю фотографии. Никита — пятилетний, на велосипеде, который я чинил каждое лето. Никита — семилетний, первое сентября, портфель, который я собирал. Никита — двенадцатилетний, на карате, в белом кимоно, я привозил его три раза в неделю. Рыжеватые волосы, веснушки, тонкий подбородок. Не мой. Денисов. Рыжего с третьего этажа.
И я скучаю. По этому пацану. По «пап, почини». По «пап, поехали». По «пап». Скучаю — и ненавижу эту скуку, потому что она — тоже ложь. Я скучаю по тому, чего не было. По отцовству, которое мне приснилось на девятнадцать лет.
А потом я смотрю на выписку. Два миллиона сто шестьдесят тысяч. Восемнадцать тысяч в месяц. Сто двадцать месяцев. Плюс сорок пять — колледж. Каждый рубль — с моего станка. Каждый — за ложь.
Не знаю, что болит сильнее: обман или то, что я до сих пор скучаю по этому пацану.