Глава 2
Анна стояла чуть в стороне и молча наблюдала за происходящим. Из хаты выскочили на крики два мальчишки в рубашонках и коротких штанишках, они с интересом смотрели на отца и еще какого-то незнакомого дядьку.
Мужики обнимались долго, крепко, молча, пряча скупые слезы. Потом отступили, взглянули друг на друга и оба вдруг засмеялись, как мальчишки.
— В хату, в хату, самогон вчера выгнал, не знал, что приедешь, — а как чуял, — засуетился Иван. — Чего ж на пороге-то? Нюрка, это ж Максимка. Я ж тебе рассказывал. Максимка мой приехал. А это робята мои. Федька, Макарка, подь сюды!
Ребята несмело подошли к отцу. Максим с удовольствием потрепал пацанов по волосам, поставил вещмешок на лавку и принялся вытаскивать гостинцы. Прежде всего дал ребятам по плитке шоколада «Слава». Они, переглядываясь, взяли осторожно, как что-то самое дорогое и важное.
Тем временем Максим достал красивый платок и преподнес Анне, чуть склонив голову. Та зарделась, прикрыла лицо рукой, взглянула украдкой на мужа, будто спрашивая, можно ли принять подарок.
Иван рассмеялся громогласно и пробасил:
— Бери, чего ты? Это ж Максимка мой.
Иван снова сгреб друга в охапку и расцеловал в обе щеки.
— Нюрка, мать твою, чего примерзла, штоль? Гость на пороге! Какой гость! Ну, Максим, уважил!
Уважил так уважил!
Анна опомнилась, подхватилась, ойкнула и унеслась в хату, приговаривая:
— Так я энто быстренько, быстренько я! А то как жа.
Через пару минут друзья уже восседали за столом, накрытым Анной на скорую руку. Та хлопотала рядом, приговаривая:
— Энто пока, Максим, ня знай, как вас по батюшке…
— Сергеевич он, — подсказал муж.
— Энто пока, Максим Сергеевич, подзакусите. А я чичас быстренько. Быстренько я!
Иван, любовно поглаживая теплый свитер, который надел на него Максим, прикрикнул на жену:
— Не мельтеши. Давай все чинно. Чего ты?
Анна закивала часто: поняла, мол. Мужчины выпили по первой, не чокаясь и не сговариваясь в этом, молча.
— За всех! — прошептал Иван. — За всех, там оставшихся, чтобы мы сейчас с тобой здесь сидели! Небо это видели, землю пахали, баб своих любили, детей рожали! За них, Максимка. За Петровича, за Генку, Петьку Кулебяку, Гриценко Андрея, Ваську-свистуна. А ты помнишь? — вдруг оживился Иван. — Помнишь, как «чижика» он свистел?
Максим кивнул:
— Ваня, все помню. Всех помню.
В хате пахло жареным луком, укропом, хлебом и чем-то совсем домашним — тем, от чего хочется остаться в доме навсегда. Максим почувствовал — здесь ему тепло. Как будто не в гости, а домой приехал. Будто не пять лет прошло, а вчера вот только расстались.
Анна хлопотала у печки, сдержанно улыбалась мужчинам и время от времени коротко давала задания мальчишкам: что-то принести, что-то подать…
Вскоре на столе дымилась миска с вареной картошкой, белели крупно порезанные ломти сала, домашний хлеб, квашеная капуста с клюквой. Рядом стояла пузатая бутылка, а в ней самогон.
— Ты ведь мне жизнь спас, Ваня, — сказал Максим. — Я тогда не понял, а теперь понимаю: если б не ты… не было бы ничего. Ни пацанов моих, ни встречи этой, ничего.
— Я и не помню уж, как тебя на себе тащил, крови ты много потерял, — вспоминал Иван. — И грязь, грязь по пояс. Идти тяжело, сапоги по тонне весили будто… тяжелей, чем ты на плечах.
Друзья в тот день смеялись, плакали, говорили, выпивали, вспоминали.
…А за огородом, в высокой траве, две женщины затаились — будто звери в засаде. Агаша присела на корточки, прикусила губу. Глаза ее светились, как у ребенка в ожидании подарка.
— Смотри, сидят… Слышишь, смеются? — шептала Зина. — Пьют…
— Смеются, — тихо повторила Агаша, не отрывая взгляда от окна.
Влажная пахучая трава щекотала руки, сверчки стрекотали, да луна потихоньку всходила над деревней.
— Ну чевой? Как у прошлый раз? Али как? — спросила Агафья. — На двор пойдеть — а я тут как тут! Пондравилась я яму — чую! И робяты есть у яво. Знамо дело — точно не пустой он.
— Агашка! — шепнула Зина. — Нешто мы с тобой пустыя? Енто ж ужо какой мужик-то?
— Третий! — выпучила глаза Агаша.
— От! То-то и оно! — качнула головой сестра.
— От двоих не затежелели мы с тобой, дурехой. А Валька Степанова ужо люльку качаеть.
— И чевой? Ня будем, штоль, яво заманивать?
— Ешо чевой? Канешна, будям. Давай как с ентими. Ты жа красавишна у нас. Давай ты.
В это самое время Иван и Максим вышли из хаты и присели на скамью, закурили.
Агаша и Зина напряглись.
— А вдруг уйдуть чичас у хату?
— Ничевой. Тада с Нюркой договоримся. Она баба хорошая. Усе понимат.
К ужасу сестер захмелевшие мужики, покурив и потянув обрывки каких-то заунывных песен, снова направились в хату.
— Да как жа так? Либошто, Нюрка у сенях им ведро поставила?
Время тянулось медленно, сидеть на голой земле было привычно, но все равно неудобно. В горнице у Ивана погасла лампа, сестры переглянулись.
— Фронтовики! Они таки! Терпеливые, — уважительно протянула Зина.
И тут вдруг на крыльце появилась Анна: она стряхнула скатерть — видно, мужики легли спать, а баба принялась за уборку.
Зина тут же легкой тенью метнулась к ней:
— Нюр, а Нюр! Чегой, ваш гость-то спит ужо али как?
Нюра так и подскочила от неожиданности:
— Тьху на табе! Напужала. Спять… оба. Мово сморило — не пил так шибко давно. А ентого Максимку — не знай. А табе чевой? — спохватилась Анна.
— Нюр! — глаза Зины горели бешеным огнем. — Пусти мене к яму, Нюр! Христом Богом прошу… Я шаленку табе свяжу…
Нюра замахала руками на Зину:
— Ты чего удумала? Какая шаленка?
— Ну не хошь шаленку, так козу табе отдадим! Нюр, усе табе делать будем! И огород копать будем… Ненадолго он, понимашь? Агашка яво с берегу привезла. Ден на пять. Понимашь? Нету времени? А ну как он завтре пойдет по деревне и приглянется яму кто, да не я! Нюр! — Зина заплакала. — Некрасивая я! Да ты сама знашь!
Женщина плакала негромко, как маленькая девчушка, утирала кулачками слезы. И Нюра мигом вспомнила свою младшую покойную сестренку — та плакала так же: тихонько, будто боялась, что кто-то услышит, особенно мамка, не хотела девчушка мать расстраивать, а плакала от боли. Фельдшер тогда развел руками… и мать поняла, надо ждать самое страшное.
Нюра смягчилась:
— Да пойми ж ты, Зинка. Женатый он.
— Дык я ж не замуж, Нюр, — Зина утерла слезы. — Пущай едеть к своей жене! Он и не успомнить ничегой завтре, Нюр. А?
И снова тихий плач. И вновь сердце Нюры рвется на части. Марусенька, сестренка, умерла, еще и семнадцати не было…
— Скольки тебе годов, Зинка?
— Двадцать пять ужо…
Нюра вздрогнула. Совсем недавно она вспоминала Марусю и думала, что на будущий год ей бы двадцать пять исполнилось. И были бы у нее дети… А вот у Зинки нет детей. Наверное, и у Маруси не было бы. Откуда? Мужиков всех побило. Это ей повезло — пришел ее Иван живой да невредимый.
Да еще Суханиха не одна. И еще есть дед Митрич. А остальные — мальцы.
— Нюр, я ж не бить яво буду! Яму ж хорошо будеть. А наутро будто и не было ничевой.
Тягостно было Анне принять такое решение. А вдруг муж узнает? Заругает. Что он скажет? Да и не принято это — чужих баб в хату пускать.
Понимая, что проиграла, Зина опустила плечи, и, смирившись со своей судьбой, пошла в сторону притаившейся сестры.
— А ну погодь! — шепотом крикнула Анна, быстро открыла дверь в хату:
— Тишком токма! Мигом давай.
Все это действо наблюдала Агаша ни жива ни мертва. Она не слышала слов, а потому ей было вдвойне тревожно. Пустит ли Нюра сестру в хату? Когда Зина заскочила в дверь, Агаша тоже инстинктивно вскочила от радости, больно уколовшись об куст, ойкнула и тут же снова быстро присела.
Нюра обернулась на звук, но никого не увидела и зашла следом за Зиной.
…Максим опьянел очень быстро. Шутка ли — двое суток почти без сна. Хотя на фронте и не такое бывало. Так то на войне, а уже, слава Богу, мирная жизнь почти пять лет. Отоспались все немного, отъелись… попривыкли к миру.
Как только зашли в хату после перекура, Максим попросился на боковую:
— Прости, братка, нет мочи сидеть больше…
— Максим, ну как же так?
— Да ты не серчай, Иван. Я ж дней на пять приехал, наговоримся. Слушай, а что за девка у вас такая красивая?
— У нас все красивые.
— На лодке меня привезла.
— А-а-а! Агашка Лаптева, поди ж!
— Да Агашка! — повторил Максим и свалился на постель, заботливо постеленную Анной.
— Вань, ты тожеть ложиси! Захмелел как!
И снилась Максиму Агаша. Да не просто снилась. А будто пришла она к нему, скинула рубаху и нырнула тихонько под одеяло. И Максим любил ее, любил так, как никого и никогда… Во сне он даже ни разу не вспомнил, что женат, и что трое ребят у него.
Татьяна Алимова