Трехлитровая банка с маринованными овощами выскользнула из онемевших пальцев и с глухим звуком ударилась об итальянский керамогранит. Стекло лопнуло, и мутный рассол с чесноком и укропом хлынул на пол, подбираясь к дорогим замшевым туфлям Кристины. В стерильной прихожей, где обычно пахло только дорогим парфюмом, этот резкий запах уксуса показался настоящей катастрофой.
— Ты что наделала?! — взвизгнула Кристина, отпрыгивая к стене и поджимая ноги, словно увидела что-то пугающее. — Паша! Ты видишь? Она мне весь ремонт испортит! Здесь же несет… кислятиной!
Павел застыл в дверях гостиной. На нём был костюм-тройка, который стоил как годовой доход из пенсий его матери. Он переводил взгляд с лужи на полу на свою мать, Антонину Семеновну, которая растерянно прижимала к груди старую клетчатую сумку.
— Прости, сынок… Руки с холода совсем не слушаются, — прошептала она, пытаясь наклониться, чтобы собрать осколки. — Я сейчас… Я тряпочкой приберу…
— Не трогай! — рявкнула Кристина. — Поранишься и испачкаешь тут все! Паша, сделай что-нибудь! У нас через час приедет твой будущий тесть, а тут… сельский базар!
Павел подошел ближе. Ему стало не по себе. Липкое чувство неловкости подступало к горлу. Не за невесту, которая кричала на пожилую женщину, а за мать. За её поношенную обувь, за деревенский платок, который он помнил с детства, за этот запах чеснока и старой мебели, который теперь, казалось, пропитал белые стены его новой квартиры.
— Мам, я же просил, — процедил он сквозь зубы, стараясь не смотреть ей в глаза. — Никаких банок. Мы не нуждаемся. Здесь еду из лучших заведений привозят. Зачем ты это притащила?
— Так ведь домашние, Пашенька… Ты ж любил раньше, с картошечкой, — голос Антонины Семеновны дрогнул, она выпрямилась, пряча мокрые руки за спину. — Я гостинец везла. И поздравить хотела… Со свадьбой.
— Свадьба — это закрытое мероприятие, — вмешалась Кристина, брезгливо морща нос. — Для людей нашего круга. Паша, скажи ей. Если она заявится в ресторан в этой кофте, папа меня засмеет. От твоей матери воняет скотным двором, гони её! Или я сейчас же уезжаю к родителям, и ты можешь забыть о должности замдиректора!
Эта фраза повисла в воздухе, неподъемная и жесткая. Павел почувствовал, как сердце екнуло. Он пять лет строил этот образ: Павел Викторович, успешный столичный аудитор, человек без прошлого. И сейчас всё это могло рухнуть из-за одной разбитой банки.
— Кристина права, — сказал он деревянным голосом, глядя в стену чуть выше маминой головы. — Мам, тебе лучше уехать. Прямо сейчас.
— Сынок… Но я же только с поезда. Ночевать-то где? — Антонина Семеновна смотрела на него так, будто не узнавала. — Поезд только утром…
— На вокзале переждешь. Там зал ожидания нормальный. Я такси вызову.
— А как же… благословение? Я икону привезла, бабушкину.
Павел поморщился, как от зубной боли.
— Какое благословение? Мы современные люди. Мам, не усложняй. Уходи.
Он не помог ей спуститься. Просто выставил за дверь, сунув в карман её старого пальто несколько крупных купюр. Дверь закрылась с мягким щелчком, отрезая запах рассола и неприятные мысли.
На вокзале было неуютно. Осенний ветер гулял по перрону, гоняя мусор. Антонина Семеновна сидела на жесткой металлической скамье, не чувствуя, как немеют ноги. Внутри у неё поселилась странная пустота. Та тишина, которая наступает, когда надежды окончательно рушатся.
Рядом кто-то громко шмыгал носом. Антонина Семеновна медленно повернула голову. На соседнем сиденье, сжавшись в комок, дрожала девчонка. Совсем молоденькая, в легкой куртке не по сезону. Рядом стоял потрепанный чемодан.
— Ну чего ты, дочка? — голос Антонины Семеновны прозвучал непривычно хрипло.
Девушка подняла лицо — заплаканное, косметика размазалась по щекам.
— Выставили… — выдохнула она и снова всхлипнула. — Хозяйка квартиру продала, сказала сегодня же съехать. А с работы уволили неделю назад. Денег даже на ночлег нет. Телефон разрядился. Вот сижу, думаю… то ли пропасть совсем, то ли руки опустить…
Она не договорила, спрятав лицо. Антонина Семеновна вздохнула, пошарила в сумке. Там, в глубине, уцелела домашняя выпечка с картошкой, завернутая в чистое полотенце. Она еще хранила остатки тепла.
— На-ка, подкрепись. Любая беда на сытый желудок легче кажется. Меня тетя Тоня зовут.
— Катя, — девушка взяла угощение недоверчиво, но начала есть жадно, роняя крошки.
Пока Катя ела, Антонина Семеновна смотрела на табло. Поезд домой был через три часа.
— Знаешь что, Катюша, — сказала она вдруг. — Поехали ко мне. Дом у меня старый, удобства на улице, но печка греет хорошо. И картошки много. Перезимуем. А там видно будет. Вдвоем не пропадем.
Катя посмотрела на неё изумленно, вытирая руки.
— Вы серьезно? Я же вам никто.
— Родные, дочка, иногда чужее прохожих становятся. Поехали. Билет я тебе куплю.
Первая неделя в деревне далась непросто. Дом выстудился, печь поначалу дымила, вода в колодце казалась ледяной. Но труд лечит. Катя, городская жительница, оказалась на удивление старательной: быстро научилась управляться с дровами и носить воду.
Вечерами, когда в печи гудело пламя, они пили чай с травами. Антонина Семеновна не жаловалась, про сына не вспоминала, только иногда замирала, глядя на старое фото, где маленький Паша сидел на велосипеде. Потом вставала и убирала рамку в ящик.
Катя нашла старый ноутбук сына, который пылился на чердаке. Интернет ловил плохо, но она умудрялась работать.
— Тетя Тоня, я дело нашла, — говорила она. — Я тексты писать умею. А еще… я страничку в сети завела. Про нашу жизнь. Про то, как мы тут справляемся.
— Да кому мы интересны, — отмахивалась Антонина Семеновна, замешивая тесто.
— Людям нужна искренность, — серьезно отвечала Катя.
А потом приехал он.
Павел ворвался во двор внезапно. Его черный джип преградил путь, обдав кусты выхлопными газами. Он выглядел дерганым, галстук съехал, взгляд беспокойный.
Антонина Семеновна как раз занималась делами во дворе. Катя сидела на крыльце.
— Мать! — крикнул Павел, не здороваясь. — Срочно нужны документы на дом и землю. И доверенность.
— Здравствуй, Паша, — тихо ответила она. — Случилось чего?
— Случилось! — он задел ногой стоявшее на пути ведро. — Деньги нужны. Отец Кристины требует, чтобы я вложился в новый проект. Если не внесу сумму до пятницы — всё сорвётся. Я нашел покупателя на этот участок. Место тут хорошее, лес рядом.
— Как продать? — ахнула Антонина Семеновна. — А я где жить буду?
— Я тебе комнату найду в райцентре. На первое время. Мам, пойми! На кону моё будущее! Ты должна мне помочь.
Катя медленно поднялась. Телефон в её руке был направлен на Павла.
— Молодой человек, вы бы тон сбавили, — звонко произнесла она.
Павел обернулся, только сейчас заметив девушку.
— А это еще кто? Приживалку завела? Эй, ты, иди отсюда!
— Павел, это Катя, она мне помогает… — начала Антонина Семеновна.
— Помогает деньги мои тратить? — закричал Павел, теряя самообладание. Лицо его покраснело. — Слушай меня. Этот дом — по сути мой. Если ты сейчас же не подпишешь бумаги, я добьюсь твоего переселения в казенный дом для пожилых! Мне всё равно на эти грядки! Мне нужны ресурсы! Сейчас!
— СТОП! — прикрикнула Катя.
Павел дернулся.
— Я всё записала, — спокойно сказала девушка, показывая экран. — Прямой эфир. У нас уже немало зрителей. И знаешь, кто среди них? Я ссылку отправила в группу вашего города. И отметила компанию твоего будущего тестя.
Павел побледнел. Его руки задрожали.
— Ты… Ты блефуешь! Удали сейчас же!
— Интернет помнит всё, Паша. Твой тесть, говорят, человек строгих правил. Ему будет крайне любопытно узнать, как его будущий зять собирается поступить с родной матерью ради должности.
Телефон Павла в кармане начал вибрировать. Настойчиво и долго. На экране высветилось имя: «Кристина». Потом сразу же: «Николай Петрович».
— Вы мне за это ответите! — прошипел он, но трубку брать не рискнул.
Он буквально сбежал. Прыгнул в машину, и джип, буксуя в грязи, вылетел со двора.
Последствия наступили быстро. Видео разлетелось по сети. В небольшом городе слухи распространяются мгновенно.
Николай Петрович, отец Кристины, увидев запись, где жених требует от матери отдать жилье под угрозой казенного дома, молча указал Павлу на дверь.
— Я за свою жизнь видел разное, но таких людей не уважаю, — сказал он. — Свадьбы не будет. Моя дочь не свяжет жизнь с тем, кто готов предать самого близкого человека. И в моей компании тебе не место.
Кристина даже не стала с ним разговаривать. Курьер привез коробку с его вещами. Сверху лежала короткая записка: «Мне противно».
Банки, узнав о потере работы, изменили условия по обязательствам. Павел остался ни с чем. Знакомые, которые раньше с радостью пили с ним крепкие напитки по выходным, вдруг стали слишком заняты, чтобы отвечать на звонки.
Прошел месяц. Земля подсохла. Антонина Семеновна и Катя работали в огороде.
У калитки остановился автобус. Из него вышел мужчина. В старой куртке, с недорогой сумкой. Он неуверенно замер у входа.
Это был Павел.
— Мам… — голос его был тихим. — Я тут… Проездом. Можно зайти?
Антонина Семеновна выпрямилась, оперлась на лопату. Сердце сжалось. Сын. Родная кровь. Выглядел он неважно.
— Заходи, раз пришел, — сказала она.
Он прошел во двор, поставил сумку на траву.
— Мам, прости. Я запутался. Бес попутал. Кристина эта… Она на меня влияла. Я же люблю тебя.
Он говорил и оглядывался на дом, на уютный дымок из трубы.
— Я всё потерял, мам. Работы нет, жить негде. Пусти домой, а? Я помогать буду. Мы заживем нормально… Я всё осознал.
Антонина Семеновна смотрела на сына. Она видела его страх. Но видела она и другое: его бегающий взгляд, оценивающий запасы. Он пришел не от тоски по дому. Он пришел, потому что ему стало хреново и некуда больше податься. Он искал выгоду, а не прощения.
— Катя, принеси, пожалуйста, пакет с крыльца, — попросила она.
Катя без слов вынесла пакет.
Антонина Семеновна протянула его сыну.
— Здесь угощение. С картошкой, как ты любишь. И деньги. Те, что ты мне тогда сунул, и еще добавила — мы с Катей честно заработали.
Павел замер, прижимая пакет. В глазах мелькнула надежда.
— Спасибо, мам! Я знал! Я сейчас переоденусь и помогу…
— Нет, — голос матери прозвучал твердо. — Жить ты здесь не будешь.
Павел едва не выронил пакет.
— Что? Ты… Ты меня прогоняешь? Своего ребенка?
— Я прощаюсь с человеком, который меня предал. Зла не держу, Паша. Но жить с тобой под одной крышей, ждать, когда ты снова решишь извлечь из меня пользу… не смогу. Доверие — вещь хрупкая. Разбил — не склеишь. Осколки только ранят.
— Но мне некуда идти!
— Ты молодой, здоровый. Справишься. Автобус обратно через сорок минут. Иди, сынок.
Павел стоял, не зная, что сказать. Он посмотрел на Катю — та стояла рядом с Антониной, готовая поддержать её в любую минуту.
Он понял, что здесь ему больше не рады.
Павел поднял вещи. Молча развернулся и побрел к остановке.
Антонина Семеновна смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. По лицу скатилась слеза, исчезая в морщинках.
— Тетя Тоня, как вы? — Катя тронула её за плечо.
— Нормально, дочка. Словно гора с плеч. Пойдем чай пить. Самовар готов.
Она вытерла лицо и пошла в дом, где пахло свежим хлебом, сушеными травами и настоящим теплом.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!