В тот день привокзальная площадь жила своей обычной жизнью. Пахло шаурмой и выхлопными газами автобусов, где-то перекрикивались цыганки, предлагая «золотые» кольца, из репродуктора глухо доносилось объявление о прибытии поезда. Я возвращался с деловой встречи и теперь неторопливо шагал к переходу, мысленно перебирая детали переговоров. Ничто не предвещало того, что случится через несколько секунд.
Впереди, шагах в десяти, раздался крик. Не просто громкий возглас — это был звериный, надрывный вопль, от которого у меня похолодела спина. Я поднял глаза и увидел их.
Пожилой мужчина в дорогом, хорошо скроенном костюме, но с дико всклокоченными седыми волосами, вцепился мертвой хваткой в плечо молодой цыганки. Лицо его было перекошено, глаза выкатились из орбит и налились кровью, а правая рука с судорожно скрюченными пальцами тянулась к её горлу. Он не просто кричал — он захлебывался собственным криком, перемежая его истеричными всхлипами:
— Задушу! Крови, крови хочу!
Цыганка дёргалась, пытаясь вырваться, но старик держал её с нечеловеческой силой. Её лицо побелело, на глазах выступили слёзы. Она что-то сипела, но не могла произнести ни слова. На губах мужчины выступила пена. Казалось, ещё миг — и он действительно вцепится зубами ей в горло.
Прохожие замерли. Кто-то выронил сумку, кто-то прижал к груди ребёнка. Мы все окаменели, не в силах поверить, что это происходит средь бела дня на оживлённой площади.
— Не зли меня! — заорал он ещё громче, тряся несчастную за плечо. — Я способен на страшное! Я могу разорвать в клочья!
Цыганка обмякла, ноги её подкосились, она готова была рухнуть в обморок прямо в руках безумца. И тут откуда-то сбоку выскочила другая — постарше, в пёстрой юбке. Видимо, мать или родственница. Она схватила старика за рукав, попыталась оттащить, но он, не глядя, перехватил и её запястье, сжал так, что женщина вскрикнула.
Смотреть на это было страшно. Старик издал гортанный, нечленораздельный звук, прикусил губу так, что выступила кровь, лицо его потемнело и вытянулось, а зрачки ушли под веки. Конвульсии пробежали по телу. Казалось, ещё секунда — и он рухнет замертво или, наоборот, окончательно превратится в обезумевшего зверя.
Я стоял, не в силах сделать шаг. В голове билась одна мысль: что это? Приступ эпилепсии? Ломка наркомана? Или просто маньяк, вырвавшийся из ада? Но почему он вцепился именно в цыганок? Почему его бешенство направлено на них? Вопросы множились, а ответов не было. Площадь затаила дыхание, ожидая, чем закончится эта страшная сцена.
Судороги схлынули так же внезапно, как и начались. Тело старика перестало трясти, но взгляд остался безумным — теперь в нём появилась холодная, расчётливая злоба. Он резко притянул старшую цыганку к себе, почти вплотную, и зашипел ей прямо в лицо. Это было не человеческое шипение, а змеиное, с присвистом:
— Деньги! Кошелёк быстро!
Женщина смотрела на него остановившимися глазами, не в силах пошевелиться. Её губы дрожали, но звука не выходило.
— Быстро, я сказал! — его голос сорвался на истошный крик, от которого вздрогнули прохожие. — Или будет море крови!
Старшая цыганка, почти ничего не соображая от ужаса, трясущимися руками полезла куда-то в складки своей пёстрой юбки. Долго шарила, наконец вытащила потёртый кожаный кошелёк и протянула старику. Тот, не глядя, выхватил его одной рукой, продолжая сжимать запястье другой.
— Кольцо! — заорал он, заметив на пальце женщины тонкое золотое колечко. — Я хочу кольцо!
Цыганка заскулила, но послушно стянула кольцо и отдала ему. Как только металл оказался в его ладони, старик разжал пальцы. Женщина отшатнулась, потирая затёкшую руку. Молодая, которую он отпустил ещё раньше, стояла тут же, прислонившись к стене дома — бледная, с размазанной по щекам тушью.
Старик спрятал кошелёк и кольцо в карман пиджака. Цыганки переглянулись и, не сговариваясь, быстро, почти бегом, нырнули в ближайшую арку. Только их и видели.
Площадь замерла. Мы, зеваки, всё ещё не могли прийти в себя. Кто-то сзади шепнул: «Вызывайте милицию». Но никто не двинулся с места. Слишком диким, нереальным казалось происходящее. Ограбление средь бела среды, совершённое безумцем?
И тут старик сделал то, от чего у меня отвисла челюсть. Он медленно провёл ладонью по волосам, приглаживая их, оправил пиджак, поправил галстук. Достал из внутреннего кармана белоснежный платок, промокнул губы, вытер подбородок. Лицо его разгладилось, глаза обрели осмысленное, даже мягкое выражение.
Он больше не был маньяком. Перед нами стоял обычный пожилой мужчина, интеллигентного вида, только что переживший сильное волнение.
Я оглянулся, ища взглядом цыганок, и вдруг увидел её. У стены дома, метрах в пяти от места событий, стояла девушка. Лет шестнадцати-семнадцати, в простеньком пальто, с дешёвой сумкой в руках. Она плакала — беззвучно, размазывая слёзы по щекам. Никто не замечал её раньше, все смотрели только на старика и цыганок. А она стояла там, видимо, всё это время, и была напугана до полусмерти.
Старик тоже обернулся, увидел её. И направился прямо к ней.
Он подошёл к ней спокойно, даже мягко. Девушка вздрогнула и вжалась спиной в стену, когда он оказался рядом. Видно было, что она боится его сейчас ничуть не меньше, чем несколько минут назад боялись цыганки.
Старик остановился в шаге от неё, полез в карман пиджака и вытащил тот самый потёртый кошелёк. Протянул девушке.
— Возьмите, пожалуйста. Это ваше.
Девушка смотрела на кошелёк, потом на него, и не могла пошевелиться. Слёзы всё ещё текли по её щекам.
— Ну что вы, не плачьте, — сказал старик совсем другим голосом — тихим, усталым, с лёгкой хрипотцой. — Всё хорошо. Всё уже закончилось.
Он взял её руку, вложил в неё кошелёк, а сверху положил золотое колечко. Девушка разжала пальцы, посмотрела на свои вещи и вдруг часто-часто закивала, не в силах вымолвить ни слова благодарности.
— Там ещё деньги должны быть, я не считал, — добавил старик. — Проверьте потом.
Я стоял в трёх метрах и слышал каждое слово. Мысли путались. Тот, кто минуту назад казался бесноватым маньяком, теперь говорил с этой девчушкой как заботливый дедушка.
— Я… я не понимаю, — наконец выдохнула девушка, вытирая слёзы свободной рукой. — Зачем? Почему они отдали? Вы их заставили…
Старик усмехнулся уголками губ.
— Заставил. Пришлось немного пошуметь.
Он вынул платок и промокнул лоб. Я заметил, что руки у него всё ещё мелко дрожат — то ли от перенапряжения, то ли от возраста.
— Понимаете, милая, — сказал он, глядя куда-то в сторону, — две недели назад точно такие же цыганки обобрали мою жену прямо на этом самом месте. Подошли с младенцем на руках, отвлекли разговорами, обласкали взглядами — и через пять минут ни кошелька, ни кольца, ни серёг. Она пришла домой без копейки, плакала три дня. А ей через месяц операцию делать, эти деньги на лекарства откладывали.
Девушка слушала, прижимая кошелёк к груди.
— Я искал их потом, — продолжал старик. — Выходил сюда каждый день. Всё думал: увижу — не сдержусь, убью. А сегодня увидел вас. Вы стояли с этим кошельком, и к ним подошли эти две. Я сразу понял, что сейчас будет. Я успел только подбежать, когда одна из них уже тянула руку к вашей сумке.
Он замолчал, перевёл дыхание.
— Кричать и уговаривать было бесполезно. Их так просто не проймёшь. Тут нужно что-то другое. Нужно, чтобы они испугались сильнее, чем боятся милиции. Сильнее, чем боятся Бога. Я и вспомнил молодость.
Девушка подняла на него глаза.
— Какую молодость?
Старик улыбнулся. Улыбка вышла усталой, но тёплой.
— Я сорок лет в театре проработал. Драматическом. Всю жизнь на сцене играл — царей, нищих, безумцев. Никогда не думал, что эти навыки пригодятся мне вот так, на площади. Но сегодня пригодились.
Я стоял, раскрыв рот. Вокруг тоже начали собираться люди — те, кто не разбежался после того, как цыганки скрылись. Человек десять уже стояло полукругом, молча глядя на старика и девушку.
— Я не знаю, как вас благодарить, — прошептала девушка. — Там вся моя стипендия. И кольцо мамино, она мне на шестнадцать лет подарила.
— Не надо меня благодарить, — ответил старик. — Просто будьте осторожны. И проходите мимо таких вот «добрых» людей, не останавливаясь.
Он повернулся и пошёл прочь. Толпа расступилась перед ним. Кто-то неуверенно хлопнул в ладоши, кто-то просто молча смотрел вслед.
Я стоял и смотрел на удаляющуюся фигуру в дорогом костюме, на седые волосы, которые ветер снова растрепал, и не знал, что думать. Только что мы все стали свидетелями того, чему невозможно найти объяснение. Или объяснение было, но оно казалось ещё более невероятным, чем случившееся.
Старик отошёл шагов на десять, когда сзади раздались аплодисменты. Сначала редкие, неуверенные — кто-то хлопнул, потом ещё двое, а через мгновение захлопала едва ли не половина из собравшихся. Людей набежало уже прилично — пока длилась сцена, из ларьков повыскакивали продавцы, из подворотни вышли курящие мужики, даже очередь у билетных касс рассосалась, все подтянулись поближе.
Старик остановился, обернулся. На лице его появилось удивлённое выражение, словно он только сейчас заметил, что за происходящим наблюдало столько народу. Он чуть заметно кивнул, приложил руку к груди — жест благодарности, отточенный годами сцены — и пошёл дальше.
Девушка всё ещё стояла у стены, прижимая кошелёк к груди и глядя ему вслед. К ней подошла какая-то женщина, обняла за плечи, начала что-то говорить — утешать, расспрашивать. Девушка кивала, но взгляд её был устремлён туда, где среди прохожих мелькала спина старика в дорогом пиджаке.
Я смотрел, как он удаляется. Шёл он не быстро, но и не медленно — спокойным шагом человека, который сделал своё дело и теперь возвращается к обычным делам. Вот он поравнялся с газетным киоском, вот обогнул бабульку с тележкой, вот смешался с толпой у входа в метро.
Кто-то из мужиков крикнул вслед:
— Дед, молодец! Правильно их, гадин!
Старик не обернулся. Только рукой махнул — то ли попрощался, то ли дал понять: всё, хватит, расходитесь.
Через минуту он исчез в подземном переходе.
Толпа начала медленно расходиться. Люди обсуждали случившееся, перебивали друг друга, спорили. Молодой парень в кожаной куртке горячо доказывал приятелю:
— Да он псих настоящий! Ты видел его глаза? У нормального человека таких не бывает!
— Ага, псих, — возражал приятель. — Псих бы её задушил, а он деньги вернул. Ты вообще понял, что тут было?
— Цыганки девчонку обирали, а он разыграл спектакль, — встрял пожилой мужчина в кепке. — Я всё видел. Они к ней подошли, окружили, одна сумку раскрыла уже. А этот подскочил и давай представление. Молодец мужик, артист!
— Скажешь тоже — артист, — усомнилась женщина с авоськой. — Артисты в театрах играют, а не на площадях орут.
— Так он и сказал — из театра, — ответил кто-то.
Спор разгорался, но я уже не слушал. Я смотрел на пустой вход в метро, где только что скрылся этот странный человек. И думал.
Кто он на самом деле? Безумец, у которого помутился рассудок от горя? Актер, сыгравший главную роль в своей жизни? Обычный муж, защищающий память о жене, которую обокрали? Или всё вместе?
Я вспомнил его лицо за секунду до того, как он отпустил цыганок. В нём не было безумия — там было торжество. Торжество человека, который точно знает, что делает. И которому плевать, что подумают другие.
Вокруг продолжали галдеть. Кто-то уже рассказывал, что видел этих цыганок вчера у рынка, кто-то вспоминал похожий случай, кто-то ругал милицию. Жизнь на площади входила в привычное русло.
Я достал сигареты, закурил и медленно побрёл к переходу. В голове крутилась одна мысль, от которой никак не удавалось избавиться.
Вот стоим мы здесь — двадцать, тридцать здоровых мужиков. Кто-то вон в форме охранника, кто-то с армейской выправкой, кто-то просто крепкий, как тот парень в кожанке. И все мы видели, как двое цыганок обирают девчонку. Видели и прошли мимо. Потому что не наше дело. Потому что связываться не хочется. Потому что мало ли что.
А пришёл семидесятилетний старик и за три минуты сделал то, на что никто из нас не решился. Сыграл безумца — сыграл так, что цыганки, которые самому чёрту зубы заговорить могут, обмякли и отдали всё до копейки.
Кто из нас после этого нормальный, а кто безумец?
Я остановился у входа в метро, пропуская спешащих людей. Обернулся на площадь — там уже всё было как прежде. Продавцы шаурмы перекрикивались с покупателями, цыганки снова появились где-то у ларьков, высматривая новую жертву, из репродуктора объявляли прибытие поезда.
Только девушки у стены уже не было. Ушла, наверное. С кошельком и маминым кольцом.
Я спустился в переход и долго ещё бродил по подземным коридорам, глядя на лица прохожих. Всё искал глазами седые волосы и дорогой пиджак. Не нашёл.
Дома, уже ночью, я сидел на кухне и смотрел в окно на огни города. И всё думал: а смог бы я так? Не на сцене, не перед зеркалом, а вот так — взять и влезть в чужую беду, рискуя показаться сумасшедшим, нарваться на милицию, получить по лицу от тех же цыганок, если б они оклемались?
И не находил ответа.
Наверное, поэтому тот старик и заслужил свои аплодисменты. Пусть их было всего двадцать человек. Пусть они стихли через минуту. Главное, что в тот момент, когда он уходил, мы поняли: справедливость иногда выглядит именно так — страшно, нелепо, безумно. Но это лучше, чем никак.