Я вышла замуж за Диму пять лет назад. Для меня это была сказка, а для его матери – трагедия. Нина Петровна, царственная женщина с вечно поджатыми губами, смотрела на меня так, будто я пришла грабить её родовое гнездо. Алена, её дочка, годом младше Димы, вторила матери, как эхо в горах.
– Из общаги, без приданого, – шипела Алена на нашей скромной свадьбе в кафе. – Кольцо с пальца снимет и были таковы. Братан, ты уверен?
Дима был уверен. Он вообще был человеком спокойным и надёжным, как скала. Он работал дальнобойщиком, подолгу пропадал в рейсах, но когда возвращался, дом наполнялся теплом. Мы жили в его доме – старом, но крепком, доставшемся от отца, который умер, когда Дима был ещё подростком. Дом стоял в частном секторе на окраине города, с большим запущенным садом, который я мечтала привести в порядок.
Через месяц после свадьбы Дима сказал: «Пропишись, Света. Будешь полноправной хозяйкой, мало ли что». Я прописалась. Нина Петровна тогда промолчала, но взгляд её стал ещё тяжелее. А я и правда стала хозяйкой. Своими руками выложила плитку в прихожей. Долго возилась, подгоняла, но получилось ровно и красиво. Дима, вернувшись из рейса, обнял меня и сказал: «Умница моя. Теперь этот дом по-настоящему наш». Я помню, как мы стояли на этой плитке, и я чувствовала себя счастливой.
Потом родилась Катя. Дочка. Дима души в ней не чаял. Привозил из рейсов огромных плюшевых медведей и сладости, хотя я ругалась, что у ребёнка диатез. Нина Петровна внучку признавала, но без особой нежности. Так, приходила раз в месяц, сидела на кухне, пила чай и цедила сквозь зубы: «Воспитывать надо лучше, а то распустила». Алена вообще не интересовалась племянницей, у неё своя жизнь была – клубы, подружки, бесконечная смена мужчин.
Я не обижалась. У меня был Дима и Катя. Я сажала огород, варила варенье, встречала мужа из рейсов. Мне казалось, так будет всегда.
Ошиблась.
Дима разбился в ноябре. Гололёд, фура вылетела на встречку. Мне позвонили из больницы, я упала на ту самую плитку в прихожей и завыла. Катя испугалась, прижалась ко мне, а я не могла остановиться. Соседка тётя Нина прибежала, вызвала скорую, мне укололи успокоительное.
Похороны я помню плохо. Словно в тумане. Помню, как Нина Петровна стояла у гроба и причитала навзрыд: «Сыночек, на кого ж ты нас покинул». Алена под руку её поддерживала, но глаза у обеих были сухие. Мне тогда показалось, но я отогнала эту мысль.
Сороковины. Я накрыла стол в большой комнате. Пришли соседи, тётя Нина, пара Димановых друзей. Нина Петровна с Аленой явились без цветов, без кулича, даже без конфет. Просто сели за стол, как царицы. Я разливала чай, поставила перед свекровью её любимый чайник с фарфоровыми розами. И тут началось.
– Света, – сказала Нина Петровна, поджав губы. – Ты здесь больше не жилец. Димы нет, а ты нам чужая. Собирай манатки и вали в свою общагу.
Я застыла с чайником в руках. Соседи заёрзали, переглянулись.
– Мама, что вы говорите? – выдавила я. – Это дом моего мужа. Я здесь прописана. Я хозяйка...
– ТЫ?! – Алена вскочила, опрокинув стул. – Да ты никто! Тут каждая половица нашими деньгами куплена, ещё моим отцом! А ты так, приложение бесплатное, прибилось. Вали, пока по-хорошему просят!
– Ален, ну как можно, – попыталась встрять тётя Нина. – Девушка с ребёнком, куда ж она пойдёт?
– А нам какое дело? – огрызнулась Алена. – Пусть к своим прёт. У неё же мамаша где-то есть, в этой самой общаге. Или под мостом место найдёт.
– Катя моя, – прошептала я. – Катя здесь родилась, это её дом...
– Ребёнок останется, – отрезала Нина Петровна ледяным тоном. – Мы её не выгоняем. Ты – да. Скажем, что сама сбежала, бросила дочь. Опеку оформим быстро.
Я смотрела на них и не верила. Эти люди сидели за моим столом, пили мой чай, ели мои пироги, которые я пекла к поминкам. Дима лежал в земле всего сорок дней, а они уже делили шкуру неубитого медведя.
– Никуда я не пойду, – сказала я тихо, но твёрдо. – Это мой дом. Я имею право.
– Право? – засмеялась Алена. – Ты хоть слово это слышала? Да кто тебе даст право? У нас участковый свой человек, мы тут всю жизнь живём. А ты кто? Никто! Поняла? Без нас ты никто!
Я поставила чайник на стол, повернулась и вышла из комнаты. Руки дрожали, в ушах стучала кровь. Я зашла в детскую. Катя спала, обняв плюшевого зайца, которого привёз папа. Я присела на край кровати, погладила дочку по голове. Из-за неплотно прикрытой двери доносились голоса. Сначала неразборчиво, потом громче. Они даже не шипелись, они говорили в полный голос, уверенные в своей безнаказанности.
– Мать, комод Димын я себе заберу, он дубовый, дорогой, – голос Алены. – А его куртки можно на авито продать, норм деньги.
– Забирай, – соглашалась Нина Петровна. – А в спальне ремонт надо делать. Светкины обои эти убогие содрать.
Я зажмурилась, прижалась лбом к тёплой Катиной голове. По щекам потекли слёзы, но я их не вытирала. Мне казалось, что я проваливаюсь в какую-то чёрную яму. Из ямы доносилось: «Без нас ты никто, нищенка». И я вдруг поняла: они правда верят, что я никто. Что у меня нет прав. Что я исчезну, растворюсь, оставив им этот дом, эти стены, эту плитку, которую я клала своими руками. Но где-то внутри, очень глубоко, закипала злость. Слабая, но живая. Я сжала кулаки и пообещала себе, что просто так не сдамся. Ради Кати. Ради памяти Димы. Ради той плитки в прихожей.
После той ночи я почти не спала. Сидела в детской, привалившись спиной к кроватке Кати, и слушала, как за стеной Нина Петровна с Аленой ещё долго гремели посудой, переставляли мебель и обсуждали, что они теперь сделают с домом. Под утро они ушли спать в комнату Димы – мою комнату. Я слышала, как скрипнула дверь, и наступила тишина.
Утром я вышла на кухню с Катей на руках. Нина Петровна уже сидела за столом, пила чай с баранками. На меня даже не взглянула.
– Доброе утро, – сказала я тихо.
Молчание. Алена выползла из спальни через полчаса, нечёсаная, злая.
– Чайник где? – буркнула она, хотя чайник стоял на плите.
Я молча указала. Алена налила себе кружку, села рядом с матерью. Катя потянулась к баранкам.
– Бабушка, дай, – сказала дочка.
Нина Петровна отодвинула тарелку.
– Успеешь. Мать свою попроси, пусть купит, если деньги есть.
У меня сжалось сердце. Я достала из холодильника творожок, который купила вчера, посадила Катю за маленький столик в углу и стала кормить. В комнате повисла тяжёлая тишина. Было слышно, как ложка стучит о тарелку.
Так прошло три дня. Я старалась не попадаться им на глаза, занималась Катей, готовила еду на всех, потому что так было заведено при Диме. Но продукты таяли, а денег у меня оставалось в обрез – Дима зарплату перед смертью не успел получить, я ждала перечислений от фирмы. Я покупала самое необходимое на свои небольшие сбережения.
На четвёртый день я вернулась из магазина, несу пакет с молоком и хлебом. Захожу в дом и чувствую: что-то не так. В прихожей пусто. Мои тапки, которые всегда стояли у порога, исчезли. Я прошла в комнату, где мы жили с Катей, – дверь была распахнута. Внутри – пустота. Моя одежда, Катины вещи, игрушки, книжки – всё исчезло. Даже кровать, на которой мы спали, стояла голая, без матраса.
Я выронила пакет. Молоко разлилось по плитке, той самой, что я клала.
– Где вещи? – закричала я.
Из кухни вышла Алена, лениво жуя яблоко.
– А че орать? Во дворе твоё барахло. Мать сказала, чтоб духу твоего здесь не было. Давай, собирайся и вали.
Я выбежала на улицу. Был конец ноября, снег уже лежал, морозно. Возле крыльца, прямо в сугроб, была свалена куча моего добра: куртки, джинсы, Катины платьица, разбросанные книжки-раскладушки, плюшевый заяц Димы валялся вниз головой. Ветер трепал страницы. Я бросилась собирать, хватать, прижимать к груди.
– Вы с ума сошли! – закричала я, повернувшись к дому. – Там же минус! Вещи испортятся! А Катя? Где Катя?
В окне кухни стояла Нина Петровна, смотрела на меня, сложив руки на груди. Рядом с ней, чуть ниже, мелькнула Катина головка. Дочка смотрела на меня и не понимала, почему мама на улице, а она в доме.
Я бросилась к двери. Заперто.
– Откройте! Отдайте ребёнка!
Нина Петровна приоткрыла форточку.
– Ребёнок остаётся у нас. Ты иди, куда шла. Заявление в опеку уже написали, что ты пьёшь и ребёнка бросаешь. Так что не рыпайся, а то полицию вызову, скажу, что ты врываешься.
– Какая опека? Я не пью! Это мой ребёнок!
– Был твой, – спокойно сказала свекровь и закрыла форточку.
Я колотила в дверь, пока не разбила ладони в кровь. Изнутри – тишина. Только слышно, как Алена засмеялась. Я побежала вокруг дома, заглядывала в окна – везде шторы задёрнуты. Катя, наверное, на кухне, а кухонное окно выходит во двор, но оно высоко, не достучаться.
Я заметалась по улице. Первая мысль – соседи. Тётя Нина, наша соседка, которая была на поминках. Я кинулась к её калитке. Она уже стояла на пороге, накинув пуховый платок, видно, шум услышала.
– Светочка, что случилось? – всплеснула руками.
– Вещи выкинули, Катю не отдают! – выдохнула я. – Тёть Нин, вызовите полицию, у меня телефона нет, он в доме остался.
Тётя Нина побелела.
– Ох, горе-то какое. Сейчас, сейчас.
Она убежала в дом, а я осталась стоять у калитки, глядя на свой дом, где сейчас моя дочка плачет без меня. Минут через пятнадцать подъехала патрульная машина. Из неё вышли двое: молодой лейтенант и постарше, капитан, с усталым лицом.
– Вы заявитель? – спросил капитан.
– Да, это я. Они выкинули мои вещи на снег и не отдают ребёнка. Моя дочь, Катя, трёх лет, осталась в доме.
– Пройдёмте, разберёмся.
Мы подошли к дому. Капитан постучал. Дверь открыла Алена, приторно-сладкая.
– Ой, товарищи полицейские, а что случилось?
– Поступил сигнал о нарушении. Вы хозяйка?
– Я дочь хозяйки. Проходите.
Мы зашли в прихожую. На кухне сидела Нина Петровна, перед ней стояла Катя с баранкой в руке. Увидев меня, дочка бросилась было, но свекровь придержала её за плечо.
– Сиди, внучка, не беги.
– Мама! – заплакала Катя, протягивая руки.
– Это ваша дочь? – спросил капитан у меня.
– Да, моя.
– А почему она здесь, а вы на улице?
Нина Петровна поднялась, царственно оправила халат.
– Товарищ начальник, мы тут сами разберёмся. Это невестка моя. Сын недавно погиб, царствие небесное. А она, – свекровь ткнула в меня пальцем, – запила с горя. Ребёнка забросила. Мы её и попросили уйти, пока не одумается. А она буянит, в двери ломится. Мы и вещи её выставили, чтоб не возвращалась. Ребёнка жалко. Мы её вырастим, у нас условия вон какие.
– Неправда! – закричала я. – Я не пью! Они хотят дом отобрать, меня выжить!
Капитан вздохнул. Лейтенант стоял позади, хмурился.
– Гражданка, документы ваши есть?
– Они в доме остались, у меня паспорт в сумке был, сумка тоже там. Я не могла забрать, они заперли.
– А вы, гражданка, – обратился капитан к Нине Петровне, – предъявите паспорт и документы на дом.
Свекровь полезла в шкафчик, достала папку. Капитан пролистал, посмотрел на меня.
– Вы прописаны здесь?
– Да, с 2020 года.
– Прописана, – подтвердил он, глядя в домовую книгу. – Значит, имеете право проживания.
– Право она имеет, – встряла Алена, – но ведёт себя неадекватно. Мы боимся за ребёнка.
– А где доказательства, что она пьёт? – спросил капитан.
– Так соседи подтвердят, – Нина Петровна глянула на меня с торжеством.
– Какие соседи? – уточнил капитан.
– Да хоть тётя Нинка напротив, она всё видит.
– Тётя Нина – это которая вызвала полицию? – капитан приподнял бровь. – Та, что заявила о нарушении?
Алена с матерью переглянулись.
– Ну, мало ли, она бабка старая, путает, – нашлась Алена.
Я стояла ни жива ни мертва. Катя хныкала, но свекровь держала её крепко.
Капитан посмотрел на меня, на них, на ребёнка.
– Так, давайте без самосуда. Вы, – он обратился ко мне, – пока идите к соседке, успокойтесь. Я составлю протокол. Вам нужно будет подать заявление в суд о праве проживания и определении места жительства ребёнка. А вы, – он строго глянул на свекровь, – не имеете права выгонять человека, который прописан. И вещи выбрасывать – самоуправство. Можете статьей привлечены быть.
– Да забирайте её вещи, нам не жалко, – Алена махнула рукой. – Пусть забирает и валит.
– Я без дочки не уйду, – сказала я твёрдо.
– Дочка пока побудет здесь, – капитан почесал затылок. – Вы сейчас заберёте её – и куда? К соседке? А там что за условия? Вы где жить собираетесь? Вон вещи на морозе. Идите, соберите их, найдите, где остановиться, а потом через суд решайте вопрос. Ребёнка отбирать насильно мы не можем, если нет решения органа опеки.
– Но это же мой ребёнок! – во мне закипало отчаяние.
– Я понимаю. Но формально они – бабушка и тётя, близкие родственники. Пока нет решения суда, полиция не имеет права забирать ребёнка, если нет угрозы жизни. Угроза есть?
Я осеклась. Свекровь кормила Катю, она была в тепле. Формально угрозы не было.
– Вот видите, – капитан развёл руками. – Идите, собирайте вещи, пишите заявление. А вы, – он строго посмотрел на Нину Петровну, – чтоб без самоуправства. Вещи не трогать, ребёнка не обижать. Мы проверим.
Они ушли. Я осталась стоять в прихожей. Катя заплакала громче, потянулась ко мне. Я шагнула к ней, но Нина Петровна загородила дорогу.
– Иди, иди, нищенка. Сказано тебе – иди. Ребёнок с бабушкой, не пропадёт. А ты приходи с решением суда, тогда и поговорим.
– Мамочка, не уходи! – закричала Катя.
Я рванулась, но Алена схватила меня за руку, больно сжала.
– Выметайся, пока цела.
Я выскочила на крыльцо, слёзы застилали глаза. Вокруг валялись мои вещи, заяц валялся в снегу. Я подняла его, отряхнула. Собрала всё, что могла, в охапку. Тётя Нина вышла помочь. Вдвоём мы перетащили вещи к ней в сарай. Она пустила меня в дом, дала чаю. Я сидела за столом и тряслась, не то от холода, не то от нервов.
– Ты не отчаивайся, Света, – тётя Нина гладила меня по плечу. – Они не имеют права. Иди завтра к адвокату, я знаю одного хорошего, на центральном рынке контора. Он мужа моего от тюрьмы спас. Поможет.
Я кивнула, но мысли были только о Кате. Как она там? Не плачет ли? Уложат ли спать с её любимым зайцем? Заяц был здесь, у меня. Я сжала его и разрыдалась.
Утром я проснулась от того, что замерзла. Тётя Нина постелила мне на стареньком диване, укрыла двумя одеялами, но холод всё равно пробирал. То ли от окна дуло, то ли от страха, который сидел внутри ледяным комом. Я села, обхватила колени руками. Голова гудела.
В комнату вошла тётя Нина, поставила на стол кружку горячего чая и тарелку с кашей.
– Ешь, Света. Сил набирайся. Сегодня к адвокату пойдёшь. Я вчера вечером звонила ему, договорилась на одиннадцать. Пётр Иванович, толковый мужик, старый уже, но мозги варят. Он и с наследством поможет, и с опекой разберётся.
Я послушно ела, хотя кусок в горло не лез. Мысли были только о Кате. Как она там? Накормили ли? Не плачет ли ночью без меня? Заяц лежал рядом на диване, я комкала его в руках.
– Ты не думай о плохом, – тётя Нина присела рядом. – Катька ихняя, Алена, утром умотала куда-то накрашенная. А Нина Петровна с утра по дому ходила, я в окно видела. Ребёнок, вроде, с ней. Не плакал.
– Тёть Нин, я без неё не могу, – прошептала я.
– Знаю, дочка. Потому иди к адвокату. И не вздумай сдаваться. Они наглые, это да. Но закон на твоей стороне, ты главное документы собери.
Я допила чай, оделась в то, что удалось спасти из кучи на снегу. Куртка была влажная, джинсы жёсткие от холода. Деньги у меня оставались – немного, но на первое время хватит. Тётя Нина сунула мне ещё тысячу, я отказывалась, но она настояла.
Пётр Иванович оказался невысоким сухоньким старичком в очках с толстыми линзами. Контора его помещалась в маленькой комнатке на цокольном этаже жилого дома. На стенах висели пожелтевшие дипломы, на столе громоздились папки.
– Садитесь, Светлана, – он указал на стул. – Соседка ваша, Нина Фёдоровна, вкратце обрисовала ситуацию. Рассказывайте подробно, ничего не упускайте.
Я рассказала. Всё: как познакомились с Димой, как расписались, как он прописал меня, как родилась Катя, как он погиб. Про сороковины, про то, как выкинули вещи, про Катю, про полицию.
Пётр Иванович слушал внимательно, делал пометки в блокноте, изредка задавал уточняющие вопросы. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула, снял очки, протёр их платком.
– Значит так, Светлана. Ситуация гадкая, но не безнадёжная. Что мы имеем. Вы в браке с Дмитрием состояли, ребёнок совместный. По закону вы – наследница первой очереди вместе с его матерью. То есть половина дома ваша по закону, если не было завещания.
– Завещания не было, – подтвердила я.
– Хорошо. Вторая половина – матери его. Но! Вы имеете право проживания в этом доме, так как прописаны. Выкидывать вещи, менять замки – самоуправство. Это мы потом им припомним. Сейчас главная задача – вернуть ребёнка.
У меня сердце ёкнуло.
– Как?
– Через суд. Но просто так подать заявление мало. Надо подготовить почву. Нужны доказательства, что они создают препятствия, что ребёнок фактически удерживается незаконно, что бабушка не может обеспечить надлежащий уход. Какие у них документы на дом?
– Я не знаю точно. У Нины Петровны всё хранится. Кажется, в шкафу в зале.
– Вам нужно попасть в дом. Легально. Пока вы не утратили право пользования, вы можете туда зайти. Но если они вас не пустят, придётся снова вызывать полицию. Но это опять время. А время сейчас работает против вас. Чем дольше ребёнок у них, тем сложнее будет доказывать, что его отобрали насильно. Они могут сказать, что вы сами ушли, оставили дочь.
– Но я не оставляла! Меня выгнали!
– Я знаю. Но доказывать вам. Есть свидетели? Соседка ваша, тётя Нина, видела, как вещи выкидывали? Полиция приезжала?
– Да, участковый приходил.
– Фамилию не запомнили?
– Нет. Капитан, усталый такой.
– Ладно, найдём. Но сейчас слушайте внимательно. Я подготовлю иск в суд об определении места жительства ребёнка с вами и о вашем вселении в дом. Но для этого нужны документы. Копия свидетельства о браке, о рождении ребёнка, о смерти мужа, ваши паспортные данные. Это есть?
– Свидетельство о браке и Катино свидетельство у меня были в сумке, сумка в доме осталась. Я не успела забрать, когда они выкинули вещи. Паспорт тоже там.
Пётр Иванович вздохнул.
– Плохо. Без паспорта вы даже заявление в суд не напишете. Придётся восстанавливать. Но сначала надо попасть в дом и забрать документы. Попробуйте сегодня же. Поезжайте туда, но не одна, а с понятыми. Возьмите тётю Нину, ещё кого-нибудь из соседей. Если не пустят – вызывайте полицию. Фиксируйте всё. Видео снимайте на телефон. Я вам дам копию ордера, что являюсь вашим представителем, это придаст вес.
Я кивнула.
– Ещё вопрос, – Пётр Иванович внимательно посмотрел на меня. – У вашего мужа были какие-то документы на дом? Может, старые, отцовские? Или какие-то расписки, долговые бумаги? Часто в таких семьях всё хранят годами.
Я задумалась. Дима никогда не показывал мне бумаги. Он вообще был не очень запасливый, всё говорил: «Мамка у меня за главного, она все бумажки хранит». Но потом я вспомнила. Однажды, когда мы делали ремонт в прихожей и я клала плитку, Дима отодвинул старый шкаф, чтобы я выровняла пол. В стенке за шкафом была небольшая ниша, почти незаметная, заклеенная старыми обоями. Дима тогда сказал: «Тут отец мой тайник сделал. Деньги прятал от мамки, чтобы она не пропила. Я потом туда свои документы засуну, на всякий случай». Я тогда не придала значения.
– Там, за шкафом в прихожей, есть тайник, – сказала я. – Дима говорил, что отец делал. Может, там что-то есть.
Пётр Иванович оживился.
– Это хорошо. Если вы туда попадёте, постарайтесь проверить. Любая бумажка может стать козырем. Даже старые квитанции, договоры. Тем более если есть что-то от отца. Кстати, а отец мужа когда умер?
– Давно, Диме лет тринадцать было.
– Значит, наследство тогда оформляла Нина Петровна. Если есть какие-то старые долги или обязательства, они могли сохраниться. Идите, Светлана. Действуйте. И помните: никакой агрессии. Спокойно, уверенно, с опорой на свидетелей.
Я вышла от адвоката с тяжёлой головой, но в груди появилась какая-то странная решимость. Я знала, что надо делать. Вернулась к тёте Нине, она уже ждала.
– Ну что?
– Надо в дом попасть. Документы забрать. И ещё там тайник есть, за шкафом в прихожей, где я плитку клала. Дима говорил, отец его прятал что-то.
Тётя Нина ахнула.
– Ой, Света, а вдруг там правда что важное? Надо идти. Я с тобой. И ещё Зою возьмём, с соседней улицы, она женщина серьёзная, если что – засвидетельствует.
Мы пошли втроём. Я, тётя Нина и Зоя Ивановна, полная решительная пенсионерка с громким голосом. Подошли к дому. На стук никто не открывал. Я постучала ещё, громче. Тишина. Заглянула в окно – вроде никого. И тут у меня ёкнуло: а где Катя? Если дома никого нет, то где ребёнок?
Я заметалась.
– Тёть Нин, Кати нет!
– Спокойно, – Зоя Ивановна взяла меня за руку. – Может, в магазин вышли? Или гулять?
Я прислушалась. Изнутри дома донёсся слабый звук. Похоже на плач. Я прижалась ухом к двери. Точно, плачет ребёнок. Катя.
– Там Катя! – закричала я. – Она одна! Откройте!
Я заколотила в дверь кулаками. Никто не открывал. Плач усиливался. Я обежала дом, дёргала все окна – заперто. Вернулась к крыльцу.
– Надо ломать, – сказала я.
– Ты что, Света! – испугалась тётя Нина. – Это ж самоуправство, тебя ж посадят!
– А если она там одна, напугана, случится что? – крикнула я.
Зоя Ивановна уже доставала телефон.
– Звоню в полицию и МЧС. Пусть вскрывают. Ребёнок один – это опасно.
Пока ждали, плач то затихал, то усиливался. У меня сердце разрывалось. Я стояла на крыльце, гладила дверь и говорила сквозь щель:
– Катенька, мама здесь, мама рядом, сейчас откроют, потерпи, родная.
Минут через двадцать подъехала полиция и скорая. Те же самые, что вчера? Нет, другие. Молодой лейтенант и женщина-капитан.
– Что случилось?
Я объяснила. Женщина-капитан постучала, представилась, потребовала открыть. Тишина. Только Катин плач.
– Вскрывайте, – скомандовала она.
Приехавшие с ними спасатели ломать дверь не стали, просто отжали пластиковое окно в маленькой комнатке, где когда-то была кладовка. Я первая полезла внутрь, чуть не порезавшись о стекло. Побежала на плач. Катя сидела в зале на полу, одна, лицо мокрое от слёз, красное, опухшее. Рядом валялась пустая бутылка от воды.
– Мама! – закричала она и бросилась ко мне.
Я схватила её на руки, прижала, зарылась лицом в её волосы. Сама тряслась, как осиновый лист.
– Тише, тише, доченька, я здесь, я с тобой, больше не отдам.
В комнату вошли полицейские, тётя Нина, Зоя Ивановна.
– Где взрослые? – спросила капитан.
Я только плечами пожала. Тётя Нина выглянула в окно.
– А вон они, идут. С пакетами.
Через минуту в дом ввалились Нина Петровна и Алена. Увидели нас, полицию, разбитое окно – и Алена заверещала:
– Что здесь происходит? Грабеж? Полиция! Вы почему пустили чужих?
– Это я их пустила, – спокойно ответила капитан. – Ваш ребёнок находился в доме один без присмотра. Это называется оставление в опасности. Вы понимаете, что это уголовная статья?
Нина Петровна побледнела. Алена замахала руками:
– Мы на пять минут вышли, в магазин! Она, – ткнула в меня, – специально подгадала!
– На пять минут? – капитан посмотрела на часы. – Мы ехали двадцать минут. Плюс пока вскрывали. Итого около получаса. Где вы были полчаса? Магазин через дорогу.
– Мы в очереди стояли! – Алена не сдавалась.
– Предъявите чек.
Алена замялась. Нина Петровна молчала, сверля меня взглядом.
– Так, – капитан записала что-то в блокнот. – Составим протокол. Бабушка, предъявите документы.
Пока они разбирались, я держала Катю и не могла отпустить. Она прижалась ко мне, обхватила ручонками за шею, мелко дрожала. Тётя Нина поглаживала её по спине.
– Света, – шепнула она. – Тайник. Пока они заняты.
Я поняла. Осторожно, стараясь не привлекать внимания, вышла в прихожую. Старый шкаф стоял на месте, тот самый, который мы с Димой отодвигали. Я прижала Катю одной рукой, другой попыталась сдвинуть шкаф. Тяжело. Тётя Нина подоспела, помогла. Шкаф отъехал, открылась стена. Я нащупала край обоев – они были надорваны. За ними действительно была ниша. Я запустила руку внутрь. Пальцы нащупали полиэтиленовый пакет, свёрнутый в несколько раз. Вытащила.
В пакете лежали старые документы. Свидетельство о рождении Димы, какие-то квитанции, военный билет его отца, и ещё одна бумага, пожелтевшая, сложенная вчетверо. Я развернула. Это была расписка, написанная от руки, чернилами. «Я, Нина Петровна К., получила от своего мужа, К. Ивана Сергеевича, в долг сумму 500 000 рублей на строительство дома. Обязуюсь вернуть до 1 июня 2005 года. Подпись». И дата – 2003 год.
У меня перехватило дыхание. Пятьсот тысяч. По тем временам огромные деньги. И подпись свекрови. Но главное – расписка не погашена. Долг не возвращён. Иван Сергеевич умер. По идее, этот долг переходит по наследству. Но кто наследник? Нина Петровна? Или Дима? Или теперь я?
Я сунула пакет за пазуху, задвинула шкаф на место, вернулась в комнату. Капитан уже заканчивала оформлять протокол. Нина Петровна и Алена злобно смотрели на меня.
– Ребёнка мы забираем с собой, – сказала капитан. – Составим акт, передадим матери. Вы, гражданка, – обратилась ко мне, – будете писать заявление?
– Да, – сказала я твёрдо. – Напишу.
– Это самоуправство! – заверещала Алена. – Она не имеет права!
– Имеет, – отрезала капитан. – Мать имеет право на ребёнка. А вы, если хотите оспорить, – в суд. И учтите: оставление малолетнего одного – это серьёзно. Будет проверка органов опеки.
Мы вышли из дома. Я держала Катю на руках, чувствуя, как сильно бьётся её сердечко. Тётя Нина и Зоя Ивановна шли рядом. В кармане у меня лежала расписка. Я ещё не знала, что это бомба замедленного действия, которая перевернёт всё.
Вечером я позвонила Петру Ивановичу. Рассказала про Катю, про полицию и про находку. Он слушал молча, потом сказал:
– Завтра же приносите расписку. Если она подлинная, это меняет всё. Нина Петровна должна вам эти деньги как наследнице своего сына, потому что долг её мужа перешёл к Диме, а от Димы – к вам. Понимаете? Она должна вам, а не вы ей. Это не просто козырь, это мат в три хода. Приходите утром.
Я положила трубку, обняла спящую Катю и впервые за много дней почувствовала, что земля уходит из-под ног врагов.
Утром я проснулась рано. Катя спала рядом, уткнувшись носом мне в плечо, и я долго лежала, боялась пошевелиться, слушала её дыхание. Вчерашний день казался страшным сном: разбитое окно, полиция, крики Алены, и эта бумага в кармане. Я вытащила расписку, развернула, перечитала ещё раз. Пятьсот тысяч. Подпись Нины Петровны. И дата – две тысячи третий год.
В половине девятого я уже была у Петра Ивановича. Катю оставила с тётей Ниной, та только рукой махнула: сиди, мол, сколько надо, мы с Зоей приглядим. Адвокат ждал меня, на столе стоял горячий чай.
– Показывайте.
Я протянула пожелтевший листок. Пётр Иванович надел очки, долго рассматривал, даже к свету подносил, проверял бумагу.
– Чернила старые, – сказал он наконец. – Подпись, судя по всему, её. Но нам нужна экспертиза. Это дело принципа, они могут заявить, что подделка. Хотя... – он усмехнулся, – почерк женщины, которая расписывалась при мне в паспорте, очень похож. Ладно, это решаемо. Теперь смотрите, Светлана. Я объясню вам ситуацию простыми словами.
Он откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком.
– Иван Сергеевич, свёкор ваш, дал в долг своей жене Нине Петровне полмиллиона рублей. На строительство дома. Расписка есть, срок возврата – две тысячи пятый год. Деньги не возвращены. Иван Сергеевич умер. Его наследниками были двое: ваш муж Дмитрий и его мать Нина Петровна. По закону, когда наследодатель умирает, к наследникам переходят не только его долги, но и его права требования. То есть право требовать этот долг с Нины Петровны должно было перейти к наследникам. Но она сама – наследница. И должник. Такие ситуации законом урегулированы.
Я слушала, стараясь не упустить ни слова.
– Если бы Дима был жив, он мог бы потребовать с матери половину этой суммы. Потому что долг общий, и она должна была вернуть эти деньги в наследственную массу. Но Дима погиб. Теперь вы – его наследница. И ваша дочь Катя. Вы вступили в наследство? Нет ещё. Но когда вступите, вы получите право требовать этот долг. Полностью. Потому что вы представляете интересы Димы. Иными словами, Нина Петровна должна вам пятьсот тысяч рублей.
У меня перехватило дыхание.
– Но это же огромные деньги. Откуда они у неё?
– А ниоткуда, – Пётр Иванович хитро прищурился. – Дом – это её единственное ценное имущество. Половина дома ваша по закону. Вторую половину она может продать, чтобы расплатиться с вами. Или вы можете через суд обратить взыскание на её долю. Понимаете? Она не просто проиграет, она останется без всего. Если, конечно, вы захотите пойти по жёсткому пути.
Я молчала, переваривая информацию. Месть. Сладкое слово. Представить лица Нины Петровны и Алены, когда они узнают, что не просто не отобрали дом, а ещё и должны мне кучу денег. Но внутри что-то шевельнулось. Дима. Он бы не хотел войны. Он вообще не любил скандалов.
– А если я не буду требовать деньги? – спросила я тихо.
Пётр Иванович посмотрел на меня поверх очков.
– Это ваше право. Но тогда у вас нет рычагов. Они так и будут сидеть в доме, половина которого ваша, и делать гадости. А ребёнок? Вы хотите, чтобы Катя росла в атмосфере ненависти?
Я вспомнила вчерашний день: Катя одна, в пустом доме, плачет. Вспомнила, как Алена орала «нищенка», как вещи летели в снег. И решимость вернулась.
– Что делать?
– Сначала экспертиза расписки. Потом мы подаём заявление о вступлении в наследство. Вы, как супруга, имеете право на обязательную долю. Параллельно я готовлю иск о взыскании долга. Но я бы рекомендовал не доводить до суда, если они согласятся на мировую. Предложите им: вы забираете свою половину дома, они продают вам свою долю по нормальной цене, а вы прощаете долг. Или они съезжают, получают деньги и забывают дорогу. Это разумно.
– А если не согласятся?
– Тогда суд. И тогда они потеряют всё. Дом уйдет с торгов, вы получите свои деньги, а они – ничего. Выбор за ними.
Через неделю экспертиза подтвердила: расписка подлинная, подпись принадлежит Нине Петровне. Пётр Иванович подготовил документы. Мы решили не тянуть, встретиться сразу, пока они не опомнились.
Я позвонила Нине Петровне. Трубку взяла Алена.
– Чего надо? – рявкнула она.
– Ален, передай матери, что нам надо встретиться. По делу о доме и о долге.
– Каком ещё долге? Ты чё несёшь?
– Приходите завтра в двенадцать к тёте Нине. И принесите документы на дом. Разговор серьёзный.
Я положила трубку, не дожидаясь ответа.
Вечером мы с Петром Ивановичем всё обсудили. Он должен был прийти и присутствовать при разговоре. Тётя Нина согласилась предоставить свою квартиру для встречи и выступить свидетелем. Зоя Ивановна тоже обещала быть – для массовки и моральной поддержки.
В двенадцать следующего дня они явились. Нина Петровна – в своём лучшем пальто, с высокой причёской, Алена – накрашенная, с кислым лицом. Вошли в дом к тёте Нине, огляделись, как будто в хлев зашли.
– Ну и где этот твой юрист? – спросила Алена. – Или ты сама нам сказки расскажешь?
– Здравствуйте, – Пётр Иванович вышел из кухни, пригласил жестом садиться. – Присаживайтесь, Нина Петровна, Алена. Разговор будет долгий.
Они сели за стол. Я сидела напротив, рядом – тётя Нина и Зоя Ивановна. Катю я отправила в другую комнату смотреть мультики.
– Итак, – начал Пётр Иванович, раскрывая папку. – Начнём с хорошего. Светлана, как законная супруга покойного Дмитрия, вступает в наследство. Половина дома, принадлежавшая мужу, переходит к ней и её дочери. Это по закону.
Нина Петровна скривилась.
– Это мы знаем. Пусть подаёт, там посмотрим.
– Подадим, обязательно, – кивнул адвокат. – Но есть и другая сторона вопроса. Вы, Нина Петровна, знакомы с этим документом?
Он положил на стол расписку. Свекровь взглянула, и лицо её начало меняться. Сначала недоумение, потом узнавание, потом страх.
– Это... это откуда?
– Нашлось в доме. В тайнике, который сделал ваш покойный муж. Вы, кажется, забыли вернуть ему долг. Пятьсот тысяч рублей. Срок возврата – две тысячи пятый год. Прошло почти двадцать лет. С процентами за пользование чужими денежными средствами сумма набежала приличная.
Алена выхватила бумагу, вчиталась.
– Мать, ты что, подписывала такое? – зашипела она. – Ты чё, дура?
– Молчи! – рявкнула Нина Петровна. – Это... это фальшивка! Я ничего не подписывала!
– Экспертиза подтвердила подлинность, – спокойно сказал Пётр Иванович. – Так что, Нина Петровна, либо вы возвращаете долг, либо мы подаём в суд. И тогда, помимо основной суммы, будут проценты, судебные издержки. И, скорее всего, суд обратит взыскание на вашу долю в доме. То есть дом уйдет с молотка. Вы получите деньги от продажи, но гораздо меньше рыночной стоимости, а Светлана получит свой долг.
– Да вы что, охренели? – Алена вскочила. – Это наш дом! Мы там всю жизнь живём!
– Жили, – поправил адвокат. – Теперь он принадлежит Светлане наполовину, а вторую половину вы можете потерять.
Нина Петровна сидела белая, как мел. Руки её дрожали.
– Чего ты хочешь? – спросила она, глядя на меня в упор.
Я сделала глубокий вдох. Мы это обсуждали с Петром Ивановичем. Самый разумный вариант – мирный.
– Я предлагаю мировую, – сказала я. – Вы продаёте мне свою половину дома. Оценку сделаем независимую, по рыночной цене. Я выплачиваю вам деньги. А долг по расписке считаем погашенным. Вы забираете вещи и съезжаете. Мирно, без судов, без скандалов.
– Ага, разбежалась! – Алена засмеялась. – Чтобы ты нас на улицу выгнала? Да мы тебя саму выгоним!
– Замолчи! – рявкнула на неё Нина Петровна неожиданно громко. – Дай подумать.
Она сидела, сцепив пальцы, и я видела, как в ней борются жадность, гордость и страх. Страх потерять всё.
– А если я не соглашусь? – спросила она тихо.
– Тогда суд, – Пётр Иванович пожал плечами. – Через полгода дом продадут, вы получите меньше, Светлана получит долг. И жить вам будет негде. Плюс судебные тяжбы, нервы, время. Ребёнок, кстати, уже с матерью, и опека на вашем оставлении без присмотра поставила крест на ваших правах бабушки. Так что шансов у вас ноль.
Нина Петровна закрыла глаза. Алена металась по комнате.
– Мать, не слушай их! Это развод! Они нас на деньги разводят!
– Заткнись! – крикнула свекровь. – Ты вообще кто? Ты здесь прописана? Ты вкладывала что-то в этот дом? Ты только жрать приезжала и мужиков водить! Молчи, пока я тебя сама не выгнала!
Алена опешила, открыла рот и закрыла. Такого от матери она явно не ожидала.
Нина Петровна посмотрела на меня долгим взглядом.
– Ты правда готова отдать деньги за мою половину?
– Да, – сказала я. – Оценку сделаем, я найду деньги. Кредит возьму, если надо. Лишь бы всё закончилось.
– А где гарантии, что ты после этого не подашь на долг?
– Расписка будет уничтожена при вас, – вмешался Пётр Иванович. – Нотариально оформим соглашение о прощении долга в связи с исполнением обязательств по купле-продаже. Юридически чисто.
Нина Петровна молчала минуту, другую. Потом встала.
– Я подумаю. Через три дня дам ответ.
Она вышла, Алена выбежала за ней, на ходу выкрикивая ругательства.
Три дня я жила как на иголках. Катя спрашивала про бабушку, я уходила от ответа. Тётя Нина подбадривала: не дёргайся, всё будет хорошо. Пётр Иванович готовил документы на всякий случай, и для суда, и для мирного варианта.
На третий день Нина Петровна позвонила сама.
– Приезжай. Одна. Поговорим.
Я поехала. В доме было темно, пахло табаком – Алена, видимо, курила в комнатах. Нина Петровна сидела на кухне, перед ней стояла непочатая чашка чая.
– Садись.
Я села.
– Я согласна, – сказала она глухо. – Продаю тебе свою половину. Только одно условие: Алена чтобы тоже получила часть. Она моя дочь, я не могу её без ничего оставить.
– Это ваши деньги, – ответила я. – Мне всё равно, как вы их поделите.
– Тогда договаривайся со своим адвокатом. Я подпишу что надо.
Она помолчала, потом вдруг спросила:
– Откуда ты знала про тайник? Дима сказал?
– Дима, – кивнула я. – Когда плитку клали в прихожей, он рассказывал, что отец прятал там деньги. Я вспомнила.
– Иван, – прошептала Нина Петровна. – Всё прятал от меня. И расписку туда же сунул. Знал, что я не отдам. Знал.
Она встала, подошла к окну.
– Ты Диму любила?
– Да.
– А я его родила. И потеряла. А теперь и дом теряю. – Она повернулась ко мне. – Ты не думай, я не злая. Я просто боялась, что ты нас выживешь. Что ты чужая, пришла и всё заберёшь. А получилось, что сама всё забрала.
Я молчала. Что тут скажешь?
Через месяц всё было оформлено. Оценщик определил стоимость половины дома в два миллиона триста тысяч. Я взяла кредит в банке, добавила свои небольшие сбережения и отдала деньги Нине Петровне. В присутствии нотариуса мы подписали договор купли-продажи и соглашение о прощении долга. Расписку сожгли в пепельнице. Нина Петровна смотрела, как горит бумага, и лицо у неё было каменное.
Алена при подписании не присутствовала. Говорили, она разругалась с матерью в пух и прах, требовала отдать ей все деньги, но Нина Петровна выделила ей только часть, остальное забрала себе. Куда уедут – не знаю. Слышала, снимают квартиру где-то на окраине.
Мы с Катей переехали в дом через неделю после того, как они съехали. В доме было грязно, стены в зале оказались исцарапаны, на обоях в спальне Алена написала помадой: «Здесь жила дура». Я отмывала, отскребала, переклеивала. Катя помогала, подавала тряпочки.
Прошло полгода. Я сделала косметический ремонт, привела в порядок сад. Катя ходит в садик, я устроилась на удалённую работу – оформляю чертежи. Дом постепенно становится нашим. Плитка в прихожей, та самая, которую я клала, цела. Я каждый день прохожу по ней и вспоминаю Диму.
Неделю назад раздался звонок в дверь. Открываю – на пороге Нина Петровна. Постаревшая, осунувшаяся, в дешёвом пальто.
– Пустишь? – спросила тихо.
Я посторонилась. Она вошла, оглядела прихожую.
– Плитка та же, – сказала. – Хорошо положила.
– Проходите, – предложила я. – Чай будете?
– Не откажусь.
Мы сидели на кухне. Катя зашла, увидела бабушку, остановилась.
– Бабушка? – спросила неуверенно.
– Здравствуй, внучка.
Катя подошла, я не мешала. Нина Петровна погладила её по голове, достала из сумки шоколадку.
– Это тебе.
Катя взяла, посмотрела на меня.
– Можно, мам?
– Можно.
Катя убежала в комнату. Нина Петровна помешивала чай, молчала.
– Тяжело без дома? – спросила я.
– А как ты думаешь? – усмехнулась она. – С Аленой мы поругались. Она меня во всём обвиняет. Деньги быстро спустит, я знаю. А я... я по Кате скучаю. И по Диме. По дому.
Я молчала.
– Ты меня прости, Света, – вдруг сказала она. – Я дура была. Злая дура. Боялась, что ты всё отнимешь, а сама отняла у тебя самое дорогое – мужа хоть и не отняла, но память о нём испоганила. Прости, если сможешь.
Я смотрела на неё. Старую, жалкую, одинокую. И вспомнила, как она орала: «Нищенка! Без нас ты никто!». Вспомнила вещи на снегу, Катин плач за запертой дверью. И злости не было. Только усталость.
– Я не знаю, Нина Петровна, – сказала я честно. – Простить или нет. Время покажет. Можете иногда приезжать, на Катю смотреть. Но в доме жить – нет. Это теперь мой дом. Наш с Катей и памятью о Диме.
Она кивнула, допила чай и ушла.
Стою у окна, смотрю, как она идёт по дорожке к калитке. Сутулая, медленная. Катя подбегает, прижимается ко мне.
– Мам, а бабушка больше злая?
– Не знаю, доча. Надеюсь, что нет.
– А она придёт ещё?
– Придёт, наверное. Ты хочешь?
– Не знаю, – Катя задумалась. – Она мне шоколадку дала. Хорошую.
Я обняла дочку. За окном весна, снег почти растаял, скоро сажать огород. Дима хотел новые яблони посадить. Посажу. Пусть растут.
Так и живём.