Ольга Сергеевна, женщина практичная и повидавшая жизнь, потеряла пятьсот тысяч рублей так же буднично, как если бы выронила из рук авоську с картошкой. Просто, без лишнего шума.
Позвонили, якобы, из службы безопасности банка, сказали, что на ее имя пытаются оформить кредит и прямо сейчас, сию минуту, нужно перевести все сбережения на «безопасный счет». Она, уставшая после смены в поликлинике, где работала регистратором, слушала этот бред и почему-то верила. Голос в трубке был настойчивый, уверенный, с интонациями человека, который точно знает, как спасти твои деньги. Ольга Сергеевна, всю жизнь копившая на черный день, пошла в отделение, сняла наличку, потом через банкомат, путаясь в кнопках и потея от напряжения, положила новенькие, пахнувшие типографской краской купюры на виртуальный счет. Дома, выпив валерьянки, она друг поняла: «Ну, и дура же я!». И все.
Кира, ее дочь, узнала об этом на следующий день. И вот тут-то и началось!!!
— Ты понимаешь, что ты наделала?! — Кира ворвалась в мамину квартиру, с размаху швырнула сумку на тумбочку в прихожей. Глаза у нее были красные, опухшие, волосы торчали в разные стороны. — Пятьсот тысяч! Ты хоть представляешь, что на эти деньги можно купить?
— Ну, Кирочка, — Ольга Сергеевна в халате, попятилась на кухню, будто спасаясь от урагана. — Ну, случилось. Сама не пойму, как. Заморочили голову... С работы уставшая пришла, а они...
— Заморочили! — Кира зашла на кухню и рухнула на табуретку, схватившись за голову. — Ты вообще соображаешь? Это же полмиллиона! Сколько лет ты их копила? Как ты могла, мама? Ты же не старая еще, не в маразме! Как можно быть такой дурой?!
— Не смей так с матерью разговаривать! — голос Ольги Сергеевны дрогнул, но скорее от обиды, чем от злости. Она налила воды в чайник и поставила его на газ, чуть не разбила конфорку. — Я тебя растила одна, даже в девяностые мы с голоду не пухли, и теперь ты мне будешь указывать?
— При чем тут девяностые?! — Кира вскочила, заходила по кухне, натыкаясь на стулья. — Я тебе про деньги, а ты про свои подвиги! Украли у тебя деньги! Понимаешь? Ты поверила мошенникам!
— Да знаю я, — отмахнулась Ольга Сергеевна, глядя на синее пламя под чайником. — С кем не бывает. Вон, по телевизору каждый день показывают, бабки последнее отдают. А у меня еще есть. Не последние взяли, слава Богу.
— Есть! — Кира театрально схватилась за сердце. — У нее еще есть! Ты понимаешь, что это могло бы пойти на внучку?
— И что я, по-твоему, должна сделать? — Ольга Сергеевна наконец-то рассердилась по-настоящему. Голос ее стал жестче. — В петлю залезть? Украли и украли. Урок на будущее. Буду теперь класть трубку, как только про безопасный счет скажут.
— Урок! — Кира нервно рассмеялась, смех вышел похожим на всхлип. — Почему ты такая спокойная? Ты вообще переживаешь? Сердце-то хоть кольнуло? Или у тебя там камень вместо сердца?
Ольга Сергеевна помолчала. Она смотрела на дочь и видела не взрослую замужнюю женщину, а девчонку, которая в пять лет рыдала из-за сломанной куклы так, будто рушился мир. Сейчас было то же самое. Только кукла стоила полмиллиона.
— Кирочка, успокойся, — она подошла и попыталась погладить дочь по плечу. — Ну, хочешь, я тебе сто тысяч дам? У меня на карте еще есть. Возьми, купишь себе что-нибудь, успокоишь нервы.
— Не надо мне твоих денег! — Кира дернулась, как от удара током. — Ты вообще не понимаешь! Это же твои кровные! А эти гады... Они сейчас сидят где-то в кафе, едят пиццу и смеются над тобой! И тебе плевать!
— Да не плевать мне, — вздохнула Ольга Сергеевна, поняв, что чайник закипел, и механически заварила чай, бросив пакетик в кружку. — Обидно. Но жизнь-то продолжается. Я жива, ты жива, Сережа твой жив. Деньги — это бумага.
— Бумага! — Кира выхватила у матери кружку, отхлебнула обжигающий чай и поморщилась. — Ты живешь в каком-то своем мире, где все легко. А я не могу так! Я не могу перестать думать об этих пятистах тысячах! Представляю, как они их тратят, как ты работала, а они...
— А ты не работаешь? — перебила Ольга Сергеевна, прищурившись. — Ты в своем салоне красоты небось тоже не за спасибо клиентов красишь. Кира, послушай себя. Ты плачешь так, будто это у тебя украли. Это мои деньги, моя проблема. Если я уже пережила, тебе-то какой резон убиваться?
— Потому что мне не все равно! — выкрикнула Кира, и на глазах снова выступили слезы. — Я за тебя переживаю! А ты, как слон, все пофиг!
Разговор этот длился еще часа два. Кира металось по квартире, приводила какие-то новые аргументы, требовала еще раз пойти в полицию, искала виноватых. Ольга Сергеевна сначала пыталась успокоить дочь, потом замолчала, просто кивая.
Когда Кира ушла, мать лишь покачала головой и включила телевизор — смотреть очередное ток-шоу про изменивших мужей.
Дома Кира продолжила свой спектакль в одном акте. Ее муж, Юра, встретил ее мрачным взглядом из-за ноутбука. Он работал на удаленке, программистом, и терпеть не мог, когда его отвлекали.
— Ну что? Довела мать? — спросил он, не отрываясь от экрана, где мелькали строчки непонятных символов.
— Я довела? — Кира швырнула ключи на журнальный столик, скинула туфли прямо посреди комнаты. — Ты бы видел ее! Сидит, чай пьет! У нее пятьсот тысяч сперли, а она чай пьет! У нее ни нервов, ни сердца! Я там рыдаю, а она мне сто тысяч предлагает, как будто это компенсация!
— Ну и зря не взяла, — Юра пожал плечами, наконец оторвав взгляд от монитора. Он посмотрел на жену. Лицо у нее было зареванное, тушь размазана, губы дрожали. — Пришла бы с деньгами, может, и правда успокоилась.
— Ты вообще идиот? — Кира почувствовала, как злость переливается через край. — Какие деньги? Там моральная травма! Ее обманули, унизили, а она... А ты вообще молчи! Вечно ты в своем компьютере! Тебе плевать на мою семью!
— Кир, — Юра устало потер переносицу. Он был высокий, худой, с щетиной и темными кругами под глазами от недосыпа. — Твоя семья, это теперь я и дочка. И если твоя мать спокойна, а ты за нее переживаешь сильнее, чем она сама, то это не ко мне вопросы. Это к психиатру.
— Ах, я психованная? — Кира подскочила к нему, готовая вцепиться в лицо. — Ты меня психопаткой называешь? Да я единственная нормальная в этой семье! У нас деньги из семьи уходят! Ты вообще сколько зарабатываешь? Сидишь дома, строчишь свои программки, а денег... А, ладно! — она махнула рукой и ушла в спальню.
Юра остался один в гостиной, слушая, как из спальни доносятся приглушенные рыдания. Он тяжело вздохнул и вернулся к работе. Он знал, что спорить сейчас бесполезно. Чем спокойнее были окружающие, тем сильнее жена психовала.
На следующее утро Кира проснулась с опухшим лицом и твердым намерением спасти мать. Она решила, что мама находится в состоянии аффекта, шока, и просто не осознает всей трагедии. Значит, нужно вывести ее на эмоции. Заставить пережить это, выплакать, прокричать. Иначе эта «блокада» чувств разрушит ее изнутри.
— Мам, мы снова едем в полицию, — заявила она по телефону, даже не поздоровавшись. — Я договорилась, нас примет нормальный следователь. Надо давить, писать жалобы, пока они не зашевелились.
— Кир, я уже была, — спокойно ответила Ольга Сергеевна. Голос у нее был бодрый, она явно собиралась на работу. — Бумажку мне дали. Сказали, если найдут, позвонят. Шансов мало, там счета эти, дропы... Не парься.
— Не парься! — Кира закатила глаза, хотя мать этого не видела. — Жди, я за тобой заеду. Мы идем писать заявление на бездействие.
— Кира, я на работу опоздаю.
— Работа подождет!
Ольга Сергеевна вздохнула в трубку так, что Кира почувствовала тяжесть этого вздоха. Но она уже закусила удила.
Они приехали в отдел полиции. Кира тащила мать за руку, как маленькую. В кабинете сидел молодой лейтенант с прыщавым лицом и пил растворимый кофе из пластикового стаканчика.
— Здравствуйте, мы к вам, — начала Кира напористо. — Вчера моя мать подавала заявление о мошенничестве на пятьсот тысяч. Сумма огромная! Что делается по нему?
Лейтенант удивленно посмотрел на нее, потом на Ольгу Сергеевну, которая стояла с виноватым видом и перебирала ремешок сумки.
— Я сейчас посмотрю. Фамилия?
Он долго искал в компьютере, потом в бумажной папке.
— Заявление зарегистрировано. Передано в отдел по расследованию. Ждите.
— Как ждать? — Кира повысила голос. — Деньги уплывают! Их уже не вернуть, если не принять меры сейчас! Вы обязаны!
— Девушка, — лейтенант отставил кофе и посмотрел на Киру глазами человека, который слышит это по десять раз на дню. — Я понимаю ваше возмущение. Но такие дела раскрываются в одном проценте случаев. Деньги ушли на счета, оформленные на подставных лиц, скорее всего, в другом регионе или даже стране. Мы отправим запросы, но пока они дойдут, пока банки ответят... Чудо, если найдется хоть копейка. Вы бы лучше за матерью следили, учили бы ее, что по телефону с незнакомцами не разговаривать.
— Вы мне еще скажите, что она сама виновата! — Кира перешла на фальцет.
— А кто же виноват? — лейтенант развел руками. — Мошенники, конечно. Но и бдительность никто не отменял. Ладно, идите. Ждите.
Он отвернулся к компьютеру, давая понять, что аудиенция окончена.
На улице Кира набросилась на мать:
— Ты видела?! Ты видела этих клоунов?! Им плевать! Сидят, кофе пьют, а у нас деньги пропадают!
— Кирочка, — мягко сказала Ольга Сергеевна, поправляя берет на голове. — А что они сделают? Правду он сказал. Я дура. Вот и все.
— Не смей так говорить! — Кира топнула ногой прямо посреди тротуара, прохожие начали оглядываться. — Ты не дура! Ты жертва! А они обязаны!
— Пойдем, Кир. Я в аптеку зайду, мне витамины нужны, — Ольга Сергеевна спокойно, но твердо взяла дочь под руку и повела прочь от отделения. — А ты домой поезжай. Юрка с Анюткой небось с голоду пухнут.
— Не опухнут! — буркнула Кира, но пошла с матерью в аптеку.
В аптеке Ольга Сергеевна долго выбирала витамины, консультировалась с фармацевтом, сравнивала цены. Кира стояла рядом, как на иголках. Ей казалось, что весь мир сошел с ума. Как можно экономить на витаминах, когда у тебя украли столько денег? Когда где-то там, эти гады тратят их сбережения.
Вечером того же дня Кира сидела на кухне и тупо смотрела в стену. Юра жарил яичницу.
— Будешь? — спросил он, разбивая третье яйцо на сковородку.
— Нет.
— Кир, сколько можно? Прошло уже три дня. Мать твоя жива-здорова, она не нищая. Остынь.
— Ты не понимаешь, — Кира мотнула головой. — Дело не в деньгах. Дело в принципе. Ее унизили, обманули как лохушку. А она даже не дергается. Значит, у нее самоуважения нет.
— Или у тебя невроз, — спокойно парировал Юра, переворачивая яичницу лопаткой. — Ты приписываешь матери свои эмоции. Ей нормально, а ты за нее переживаешь. Это называется гиперопека.
— Заткнись со своими умными словами! — Кира вскочила, схватила со стола салфетку и скомкала ее. — Ты вообще кто такой, чтобы мне диагнозы ставить? Ты мой муж или робот без души? Я прихожу к тебе с проблемой, а ты мне мозги выносишь!
— Я пытаюсь тебе помочь, — Юра выключил газ и повернулся к жене. — Кир, я вижу, что ты себя накручиваешь. Ты мало спишь, плохо ешь, ругаешься со всеми. Сходи к врачу, или просто выпей успокоительного.
— Это моя мать! — выкрикнула Кира, и слезы снова брызнули из глаз. — Я ее люблю! А ты, видимо, свою мать не любишь.
— Моя мать живет в другом городе, и если у нее украдут деньги, я, конечно, расстроюсь, но не буду рыдать три дня и бегать по полициям, если она сама спокойна, — терпеливо объяснял Юра, как ребенку. — Потому что это ее жизнь, ее деньги, ее ошибка.
— Ах, значит, ты считаешь, что моя мать сделала ошибку? — Кира вцепилась в это слово. — Ты ее обвиняешь? Она жертва!
— Она взрослая дееспособная женщина, которая попалась на удочку мошенников. Это ошибка. Ничего страшного в этом слове нет. Все ошибаются. Но ошиблась она, а переживаешь ты. Это ненормально, Кира. Ненормально.
Разговор закончился традиционно: Кира ушла в спальню, а Юра доедал яичницу в одиночестве.
Прошла неделя. Ольга Сергеевна жила своей жизнью: ходила на работу, встречалась с подругами, смотрела сериалы. Кира же превратилась в тень. На работе в салоне красоты она стала рассеянной, дважды перепутала краску для волос. Клиенты жаловались, что мастер какая-то заторможенная, не улыбается. Кира огрызалась, потом извинялась, потом снова впадала в прострацию.
Однажды вечером, когда Юра сидел за компьютером, дописывая очередной проект, Кира зашла в комнату. Она выглядела... по-другому. Не зареванной, не истеричной, а задумчивой. Подошла к мужу сзади, обняла за плечи.
— Юр, — сказала она тихо. — Прости меня.
Юра от неожиданности чуть не пролил кофе на клавиатуру. Он медленно повернулся. Кира стояла перед ним, опустив глаза.
— Ты чего? — спросил он осторожно.
— Я дура, — сказала Кира. — Я все эти дни вела себя как последняя истеричка. Ты прав. Мама пережила, успокоилась, живет дальше. А я... я не знаю, что на меня нашло. Мне казалось, что я должна все контролировать, всех спасать. А это не так. Я просто загонялась.
Юра молчал, не веря своим ушам. Он ждал подвоха.
— Я к маме сегодня заходила, — продолжила Кира, садясь на подлокотник его кресла. — Она мне кофе налила, мы поговорили. И я вдруг поняла, что смотрю на нее и не вижу жертвы. Вижу обычную женщину, у которой просто неприятность случилась. А я раздула из этого трагедию века. Прости меня, что я на тебя орала, что обвиняла. Ты самый лучший. Ты пытался меня остановить, а я тебя посылала.
Юра выдохнул, расслабил плечи. Погладил жену по руке.
— Я рад, что ты это поняла, — сказал он просто. — Я не сержусь. Я за тебя боялся. Ты сама не своя была.
— Я знаю, — Кира поцеловала его в макушку. — Больше не буду, честно. Давай закроем эту тему. Деньги — это просто деньги. Главное, что мы есть друг у друга.
Юра улыбнулся. На душе у него стало легко и спокойно. Он обнял жену, прижал к себе.
— Я тебя люблю, — сказала Кира.
— И я тебя, — ответил он.
В ту ночь они разговаривали допоздна, строили планы на отпуск. Кира смеялась, и Юра смотрел на нее и думал, что кошмар наконец-то закончился. Она вернулась. Его прежняя Кира, любимая и настоящая, а не невротичка.
Жизнь потекла своим чередом. Кира перестала звонить матери по десять раз на дню с вопросами, не обманули ли ее снова. Ольга Сергеевна, в свою очередь, перестала вздрагивать при виде входящего вызова от дочери. Отношения наладились. Кира даже съездила с матерью на кладбище к бабушке, чего не делала уже года два. Все было хорошо.
Прошло два месяца. Спокойных, почти счастливых.
Юра закончил большой проект, получил премию и решил порадовать жену. Он купил ей новый телефон, о котором она давно мечтала. Дорогой, с хорошей камерой. Кира была на седьмом небе от счастья, обнимала его, благодарила.
— Ты у меня золото, — щебетала она, настраивая телефон. — Самый лучший муж на свете.
Юра сидел в кресле, довольный, и наблюдал за ней.
— Слушай, а давай в эти выходные шашлыки пожарим? — предложила Кира, не отрываясь от экрана. — Погода вроде нормальная. Маму твою позовем, Светку с Игорем.
— Давай, — согласился Юра. — Только пусть мама шашлык не маринует, а то в прошлый раз у неё жесткий получился.
— Ой, не начинай, — отмахнулась Кира с улыбкой. — Вечно ты к ней придираешься.
— Я не придираюсь, я констатирую факт, — усмехнулся Юра.
Вечер прошел мирно. Кира возилась с телефоном, переносила данные, устанавливала приложения. Юра смотрел футбол. Потом они легли спать, обнявшись.
А через три дня все началось сначала.
С чего именно — Юра так и не понял. Вроде бы мелочь. Он задержался на работе, дописывал отчет для заказчика. Пришел домой в половине девятого, уставший, голодный. Кира встретила его в прихожей. Не с улыбкой, а с поджатыми губами.
— Где ты был? — спросила она.
— На работе, Кир. Ты же знаешь, у меня дедлайн.
— Я звонила тебе в семь. Трубку не брал.
Юра полез в карман, достал телефон.
— Ой, сорри. На беззвучку поставил, чтобы не отвлекали, и забыл переключить. Потом в метро связи не было. А что случилось?
— Ничего не случилось, — Кира развернулась и ушла на кухню. — Просто я переживаю. Мало ли что.
Юра пошел за ней, сел за стол. На столе стояла пустая тарелка и вилка. Еды не было.
— А поесть? — осторожно спросил он.
— Я не готовила, — бросила Кира. — Думала, ты придешь раньше, вместе бы что-нибудь придумали.
— Кир, я устал. Я с утра на работе, не ел ничего, кроме бутерброда. Могла бы и сама поесть, и мне оставить.
— Ах, значит, я теперь еще и прислуга? — Кира резко обернулась. Глаза у нее были злые, колючие. — Должна бежать, готовить тебе ужин, пока ты где-то шляешься?
— Я не шлялся, я работал, — Юра почувствовал, как внутри закипает раздражение. — Кир, что с тобой? Мы же вроде нормально общались последние месяцы. С чего опять?
— А ни с чего, — Кира скрестила руки на груди. — Просто я вижу, что тебе на меня плевать. Ты приходишь, когда хочешь, делаешь, что хочешь. А я сиди и жди.
— Я задержался на час! — Юра повысил голос. — Из-за работы, которая, между прочим, нам деньги приносит! Ты сама в новом телефоне сидишь, который я тебе купил на премию за эту работу!
— Ой, не надо мне тыкать телефоном! — Кира махнула рукой. — Подумаешь, телефон. Ты обязан заботиться о семье. И не надо мне это ставить в заслугу.
Юра замолчал. Он смотрел на жену и видел, что разговаривает не с ней, а с той чужой, истеричной теткой, которая рыдала из-за маминых денег. Она никуда не делась. Она просто затаилась.
— Я пошел в магазин, куплю пельменей, — сказал он устало, поднимаясь. — Тебе что купить?
— Что хочешь. Мне все равно.
Юра оделся и вышел. На лестнице постоял, прислонившись лбом к холодной стене. Он думал, что все позади, что они пережили кризис. Оказалось, что кризис — это просто смена декораций. Вместо маминых денег теперь его задержка на работе. Вместо мошенников, его безразличие. Сценарий был тот же, просто повод другой.
Он купил пельмени, сварил, поел один. Кира сидела в комнате и смотрела телевизор невидящим взглядом. Он лег спать на диване в гостиной, сказав, что не хочет ее рано будить. Она не возражала.
На следующий день была суббота. Шашлыки отменились, Кира сказала, что нет настроения. Юра пытался с ней говорить, но она отмалчивалась или огрызалась. К вечеру он не выдержал:
— Кир, давай поговорим нормально. Я чувствую, что ты опять напряжена. Что случилось? Я что-то не так сделал?
Кира долго молчала, потом посмотрела на него, как на надоедливую муху.
— Ничего не случилось. Устала. От тебя устала. От всего.
— От меня? — Юра опешил. — Что я такого сделал?
— Ты ничего не делаешь, — Кира пожала плечами. — Ты просто существуешь рядом. А мне нужно, чтобы ты был. Чтобы чувствовал. Чтобы понимал без слов. А ты... ты как робот. Работа, дом, работа. Где ты сам? Где твои эмоции? Мне кажется, я живу с чужим человеком.
— Это ты сейчас серьезно? — Юра развел руками. — Я два месяца на ушах стоял, чтобы тебя из депрессии вытащить, слушал твои истерики, терпел, когда ты меня посылала, покупал тебе подарки, говорил, что люблю. А теперь я — робот?
— Ах, ты терпел? — Кира вскочила с дивана. — Значит, ты меня терпел? Как наказание какое-то? Спасибо, дорогой! Цены нет твоему терпению!
— Я не то хотел сказать! — Юра схватился за голову. — Черт, Кира, ты опять все переворачиваешь!
— Я переворачиваю? — Кира рассмеялась злым смехом. — Посмотри на себя. Ты стоишь и оправдываешься. Где твоя уверенность? Где твоя любовь? Ты даже поцеловать меня не можешь просто так, без повода. Ты приходишь, утыкаешься в свой компьютер, и все.
Юра замолчал. Спорить было бесполезно, он это знал. В такие моменты любые слова будут использованы против него. Он чувствовал себя выжатым лимоном. Ему казалось, что он только что выиграл марафон, а ему говорят, что это была разминка, и теперь нужно бежать еще сто километров.
Он сел на диван, обхватил голову руками. Кира стояла над ним, как статуя гнева.
— Молчишь? — спросила она. — Правильно, лучше молчи. Все равно ничего путного не скажешь.
Она ушла в спальню. Юра остался в гостиной, в темноте. Он слышал, как жена за стеной ходит, что-то роняет, потом ложится в кровать. Он не пошел за ней, не было сил.
Он сидел и думал о том, что Кира права. Он робот, потому что только робот может столько вытерпеть и все равно продолжать пытаться. Только робот не сломается от такого количества противоречий: «ты мне нужен» — «отстань», «ты меня не любишь» — «не дыши», «помоги мне» — «ты меня душишь своей помощью».
Он вспомнил, как хорошо им было эти два месяца. Как она смеялась, как они строили планы.
Ночью он лег на диване, укрывшись пледом. Заснул не сразу, долго смотрел в потолок, слушая, как за стеной ворочается Кира.
Утром он проснулся от запаха яичницы. Кира стояла на кухне, жарила яйца с помидорами. Увидев его, улыбнулась.
— Проснулся? Садись завтракать. Я кофе сварила.
Юра сел за стол, чувствуя себя зомби. Взял вилку, поковырял яичницу. Есть не хотелось.
— Ты чего не ешь? — спросила Кира ласково, наливая ему кофе. — Обиделся на вчерашнее? Ты же знаешь, я иногда срываюсь. Сама не рада потом. Нервы ни к черту.
— Знаю, — глухо ответил Юра, отпивая кофе. Горечь во рту смешалась с горечью в душе.
— Ну и славно, — Кира чмокнула его в макушку. — Мир?
— Мир, — слабо кивнул он.
День прошел тихо. Кира была мила, заботлива, даже слишком. Юра поймал себя на мысли, что ждет подвоха, и не ошибся.
Вечером, когда он мыл посуду, Кира зашла на кухню. Встала в дверях, скрестив руки.
— Юр, — сказала она тем самым тоном, от которого у него внутри все сжималось. — А ты уверен, что тебе надо было задерживаться в тот вечер? Может, у тебя кто-то появился?
Юра замер с тарелкой в руках. Медленно поставил ее в сушку, вытер руки полотенцем. Повернулся к ней.
— Кир, — сказал он тихо. — Я не могу больше.
— Что значит не можешь? — она нахмурилась. — Ты мне ответь.
— Я ответил сто раз, ты не слышишь. Или не хочешь слышать, — он прошел мимо нее в комнату, сел на диван, уставился в одну точку.
Кира пошла за ним, села рядом, положила голову ему на плечо.
— Ну прости, — прошептала она. — Я дура. Сама не знаю, что несу. Ты же знаешь, я тебя люблю.
Юра молчал. Он смотрел в стену и чувствовал, как силы утекают из него, как вода в песок. Спорить? Доказывать? Снова мириться? А через три дня — новый круг.
Он обнял ее механически. Потому что так надо, потому что он муж. Потому что если он сейчас встанет и уйдет, она опять устроит истерику, а у него нет на это сил.
— Я тоже тебя люблю, — сказал он. Слова прозвучали глухо, безжизненно.
Кира прижалась крепче. А Юра сидел неподвижно, глядя в одну точку, и понимал, что выхода нет. Уходить поздно, оставаться невыносимо. И он остался.