Молодая учительница в метельную ночь родила сына, а в соседней палате заметила угасающую новорождённую, от которой отказалась мать. Когда она приложила чужое дитя к груди, то не знала, что через 9 месяцев ей придётся сделать выбор, который заставит замереть даже видавших виды врачей.
— Это конечная, девушка. Прибрежная. Приехали.
Марина вздрогнула, выныривая из полудрёмы. Автобус дёрнулся, словно немощный старик, и замер. За окном расплывался в сумерках родной городок — чужой и неприветливый.
— Что, домой вернулась?
Водитель, мужчина с обветренным лицом, кивнул на её живот, едва заметный под свободной футболкой.
— Столица не приняла?
Марина молча подхватила рюкзак и спустилась по скрипучим ступенькам. Пыль оседала на стёртых сандалиях. Автобус ПАЗ, весь обклеенный внутри рекламой «Кредит за час» и магазином мобильных телефонов , зафырчал и укатил, оставив её одну на остановке.
«Прибрежная встречает блудную дочь», — пронеслось в голове, и Марина невольно положила ладонь на живот.
Глава 1
Двухмесячная беременность ещё почти не выдавала себя внешне, но Марина ощущала её всем существом: и тяжестью в груди, и непривычной слабостью, и странной решимостью, которая заставила её вернуться сюда. В место, где каждый камень помнил её родителей, но не помнил её саму.
— Можно было хотя бы предупредить.
Регина Эдуардовна поджала тонкие губы и демонстративно посмотрела на настенные часы.
— Десять часов вечера, Марина.
Кухня тёти сверкала безупречной чистотой. Вышитые салфетки, расставленные с математической точностью фарфоровые слоники, ни пылинки на подоконнике.
Марина поёжилась. После пяти лет студенческой свободы эта стерильность давила на нервы.
— Я звонила с вокзала.
Марина сглотнула комок в горле.
— Автоответчик включился.
— В библиотеке задержалась. Проверка фондов.
Регина открыла шкафчик, достала чашку и замерла.
— Так это правда? Ты в положении?
Марина кивнула. Говорить не хотелось — и так всё ясно. Живот ещё не выдавал, но на лице всё было написано. А может, сплетни добрались до Прибрежного раньше, чем она сама?
— И отец ребёнка?
Регина налила чай так аккуратно, что ни капли не пролилось в блюдце.
— Мы расстались, — отрезала Марина. — Он не будет участвовать.
— Тот мальчик, сын профессора?
В голосе тёти зазвучали металлические нотки.
— Он казался таким воспитанным.
Марина невольно вспомнила университетский дворик, памятник Ушинскому с голубями на плечах и Кирилла — красивого, уверенного, с профессорской осанкой и аристократическими манерами.
Их последний разговор.
— Ты уверена?
Кирилл тогда смотрел куда-то мимо неё, на памятник.
— То есть никаких сомнений? Два теста и врач.
Марина сказала это тихо, но твёрдо.
— Я не прошу тебя ни о чём. Просто ставлю в известность.
— Мне нужно подумать.
Его глаза, всегда такие живые, когда они обсуждали Бродского или Ахматову, вдруг стали пустыми.
— Родители… У меня стажировка в Берлине намечается.
— Конечно, подумай, — кивнула она, уже зная ответ.
Голос тёти вернул её в реальность.
— Тебе нужно будет съехать, — сказала Регина, помешивая чай с методичностью библиотекаря, расставляющего карточки. — До конца недели.
— Что? Марина не поверила своим ушам. — Но я только сегодня приехала!
— В этом городе у меня репутация, Марина, — отчеканила Регина. — Тридцать лет в библиотеке. Меня уважают. А тут — незамужняя племянница с ребёнком.
Она поднялась и отошла к балкону. Тюлевая занавеска колыхнулась, и в просвете мелькнуло жёлтое здание библиотеки. Клетка, в которой тётя добровольно заточила себя.
— Твои родители были странными, и ты такая же непрактичная мечтательница, — произнесла Регина, не оборачиваясь. — Кому нужна беременная филологиня с романтическими бреднями в голове? Последние слова хлестнули, как пощёчина.
Марина машинально прикоснулась к потёртой полевой сумке отца — единственному, что осталось от родителей после обвала в той злополучной экспедиции. Внутри хранились пожелтевшие фотографии, полевые записи и странички отцовского дневника.
— Лучше сразу, чем потом, — продолжала Регина. — Я предупреждала тебя, когда ты уезжала учиться. Не витай в облаках. Но вы все одинаковые — и твой отец, и мать. Голова в книгах, а ноги на земле не держатся.
Марина поднялась так резко, что чашка опрокинулась. Тёмное пятно расползлось по белоснежной салфетке.
— Прости, — сказала она без раскаяния. — Я сейчас же ухожу.
Глава 2
Прибрежная за пять лет почти не изменилась, только прибавилось рекламы. Яркая вывеска игрового клуба «Вулкан» подмигивала неоновыми огнями. Щит «Евросети» аляповато желтел у перекрёстка. Возле киоска с DVD-дисками толпились подростки, выбирая пиратские фильмы.
Марина брела по улицам с рюкзаком за плечами и тяжёлой сумкой в руке. Вечерняя духота обволакивала, как одеяло. Пот стекал по спине, а в горле пересохло. На углу Советской и Приморской она остановилась перед старым двухэтажным домом с высоким забором. За ним виднелся сад. Хоть бы глоток воды…
Калитка скрипнула под её рукой. Марина медленно прошла по дорожке, усыпанной мелкими яблоками-падалицей. На крыльце, в кресле-качалке, дремала пожилая женщина с книгой на коленях.
— Извините, — Марина кашлянула. — Можно у вас воды попросить? Я заплачу.
Женщина встрепенулась, оглядела Марину с ног до головы острым, цепким взглядом.
— Вода у меня бесплатная.
Она поднялась, и Марина увидела высокую статную фигуру с военной выправкой.
— Из колодца. Зачем за воду платить? Идём.
Они прошли в дом. В полумраке прихожей поблёскивали рамки старых фотографий. На тумбочке лежал потрёпанный том Чехова. Пахло яблоками и каким-то травяным сбором.
— Ты чья будешь? — спросила хозяйка, наливая воду из графина. — Не припомню тебя.
— Я Марина Берестова. Она приняла стакан дрожащими руками. — Племянница Регины Эдуардовны из библиотеки.
— А, этой… — женщина хмыкнула. — Видела тебя маленькой. Потом ты пропала, училась в педагогическом. Марина отпила воды. Холодная, сладковатая, она показалась вкуснее нектара. — Вернулась вот.
Женщина молча рассматривала её, и Марина вдруг почувствовала, что этот взгляд видит всё: и беременность, и то, что у неё нет крыши над головой, и сумку с вещами у входа.
— Антонина Павловна Коржикова, — наконец представилась хозяйка, — бывшая учительница биологии, а сейчас садовод-любитель на пенсии. Она кивнула в сторону окна, за которым темнел яблоневый сад.
— Сорта редкие, северные: мельба, белый налив, коричневое, полосатая, аниз. У меня муж этим увлекался. А у тебя родители археологи были, верно? Помню, писали в газете, когда они… — она замолчала. — Прости.
Марина кивнула. Комок в горле не давал говорить.
— Тётка тебя выставила? — неожиданно спросила Антонина Павловна. — Что, даже на ночь не оставила?
Марина вздрогнула от прямоты вопроса, но что-то в глазах этой женщины — не жалость, а понимание — заставило её кивнуть.
— У меня наверху комната пустует, — сказала Антонина Павловна, забирая пустой стакан. — Сын там жил. Давно уже пустая стоит. Можешь переночевать, а завтра решим, что дальше.
— Спасибо. Но я не могу просто так, — начала Марина.
— Можешь, — отрезала Антонина Павловна. — А то сидеть мне тут одной среди яблонь, как Чехов какой-нибудь. Хоть поговорить будет с кем. Это я тебе одолжение делаю, понятно?
В глазах женщины мелькнули лукавые искорки, и Марина вдруг ощутила, как впервые за долгие месяцы её отпускает тревога.
Она посмотрела на фотографию в рамке. Молодой офицер в парадной форме улыбался, глядя в объектив.
— Ваш сын? — спросила она.
Антонина Павловна кивнула, и что-то неуловимо изменилось в её лице.
— Был. Первая чеченская.
Она произнесла это просто, без надрыва, как давно выученный урок.
— А это наши «Жигули», — она кивнула на другую фотографию, где пожилой мужчина стоял, опираясь на капот старенькой «шестёрки». — Стоят в гараже с тех пор, как Пётр умер. Не умею я водить, да и незачем одной.
Что-то в голосе Антонины Павловны, в её прямом взгляде, в этом доме, пропитанном памятью и яблочным ароматом, заставило Марину довериться.
— Мне 26, — сказала она вдруг. — У меня диплом филолога, двухмесячная беременность и ни одного близкого человека.
— Много и того, — кивнула Антонина Павловна. — Многие и с этим не справляются. Пойдём, покажу комнату. Хозяйничай, как дома.
Она остановилась и пристально посмотрела на Марину.
— Только учти: я не в благотворительность играю. Жить будешь — помогать станешь. По дому, по саду. Силы пока есть, но годы берут своё.
Марина улыбнулась впервые за этот бесконечный день.
— Договорились, Антонина Павловна.
— И хватит выкать, — буркнула женщина, поднимаясь по лестнице. — Зови меня Тоней или Антониной.
Марина поднималась следом, чувствуя, как внутри расцветает что-то новое — то ли надежда, то ли предчувствие, что в этом доме, под сенью яблонь, ей суждено обрести нечто большее, чем просто крышу над головой.
Глава 3
Коридоры районного управления образования встретили Марину запахом старых бумаг и казённой безысходности. Выцветшие стенды с портретами передовиков народного просвещения смотрели на неё с молчаливым укором. В приёмной монотонно гудел принтер, выплёвывая бесконечные отчёты, а секретарша с начёсом колдовала над монитором с Windows XP, ритмично щёлкая мышкой.
— А так вы та самая филологиня?
Инна Борисовна, заведующая РОНО, окинула Марину оценивающим взглядом, задержавшись на её животе, который уже начинал предательски округляться под лёгким сарафаном.
— Присаживайтесь, Марина Андреевна.
Кабинет заведующей напоминал археологический срез эпох: тяжёлый советский сейф, новенький компьютер и нагромождение папок с надписью «Хранить вечно».
— Значит, хотите работать? — Инна Борисовна постукивала ручкой по столу. — С дипломом красным. Хорошо. Прописка местная — тоже плюс. Характеристика… — она поморщилась. — Несколько восторженная. Ваш научрук явно был к вам неравнодушен.
— Моя дипломная работа по Бродскому получила рекомендацию к публикации, — тихо заметила Марина.
— Бродский, — заведующая усмехнулась. — Знаете, какое самое распространённое слово в сочинениях наших выпускников? Короче. Не любовь, не свобода, а «короче». У нас каждый год молодые специалисты приезжают, а через месяц бегут в город. Тем более… — она сделала многозначительную паузу, — в вашем положении.
Марина сцепила пальцы, чтобы не выдать внутренней дрожи. Эти паузы, взгляды, намёки. К ним придётся привыкать.
— У меня есть вакансия, — продолжила Инна Борисовна, перебирая бумаги. — В посёлке Заречный. Знаете такой? Пятнадцать километров отсюда. Школа небольшая, детей немного, но сложный контингент. Лесопилка там, многие работяги с прошлым.
— С прошлым?
— Сидевшие, — пояснила заведующая буднично. — Отмотали срок, работают. Дети, сами понимаете, не подарок. Последняя учительница литературы продержалась полгода. Нагрузка хорошая, 22 часа. Если согласны, поедем прямо сейчас. Галина Николаевна, директор, ждёт.
В глазах Инны Борисовны Марина заметила странную смесь цинизма и участия. Как у врача, который знает точный диагноз, но щадит пациента.
— Я согласна, — решительно кивнула Марина.
Глава 4
Школа в Заречном оказалась приземистым двухэтажным зданием со следами недавнего косметического ремонта. Во дворе одинокий дворник косил траву старой бензокосилкой.
— Вот и наше гнездо знаний, — директриса Галина Николаевна, крупная женщина с усталым лицом и решительными движениями, провела Марину по пустым коридорам. — Десять классов, 120 учеников. География, как видите, хромает.
Они заглянули в кабинет географии, где вместо глобуса стоял фикус, а на стенах висели выцветшие карты с надписью СССР.
— Прячу эти карты, когда проверка, — доверительно сообщила Галина Николаевна. — Новые не присылают пятый год, а нас за старые песочат. Приходится устраивать рокировку: СССР в кладовку, фикус — на передовую.
В учительской было прохладно и пахло кофе. Галина Николаевна закрыла дверь и пристально посмотрела на Марину.
— Инна сказала: вы в положении.
— Да.
Марина приготовилась к очередной порции неловкости.
— И когда срок?
— Конец января.
— Хорошо, до конца второй четверти доработаете, — деловито кивнула директриса. — Отцу ребёнка не рассчитывать на алименты?
Марина вздрогнула от прямоты вопроса.
— Нет, он не будет участвовать.
Перед глазами возник образ Кирилла, его прощальный визит в общежитие, конверт с деньгами на столе.
!Это всё, что я могу, — говорил он, глядя в сторону. Родители устроили мне стажировку в Берлине. Прости, Марина." "Я не нуждаюсь в милостыне, — ответила она тогда, возвращая конверт. «Нам ничего не нужно от тебя." "Нам?" Он тогда впервые посмотрел ей в глаза. "Ты оставишь?" Она только кивнула. Разговаривать больше было не о чем.
На школьной квартире голос директрисы вернул её в реальность. «Марина Андреевна, вы меня слушаете?» — «Простите, задумалась». Марина смутилась. «Я говорю: жильё выделим. У нас есть комната при школе с отдельным входом. Не хоромы, но жить можно. А пока до родов работайте, там посмотрим». Директриса взглянула на неё с внезапной теплотой. «Нам хорошие учителя нужны, Марина Андреевна. А не дешёвые моралисты».
Глава 5
Комната у Антонины Павловны стала настоящим прибежищем. Марина собственноручно поклеила обои, покрасила потолок, привела в порядок книжные полки. Антонина наблюдала за её трудами с молчаливым одобрением, изредка вмешиваясь с практическими советами. «Ты как пчёлка», — заметила она как-то, принеся чай с яблочным пирогом. — «Такая же трудолюбивая и упрямая. Целый день жужжишь и всё в одиночку». — «Привыкла», — пожала плечами Марина, спускаясь со стремянки. — «В детдоме, потом в общежитии, всё сама».
— Детдом? — Антонина присела на край кровати. — А тётка твоя? Регина?
Марина невесело усмехнулась: «Она никогда не хотела меня забирать. Только когда я получила грант на обучение, вдруг вспомнила о родственных чувствах. А так — детдом в соседнем районе, интернат, потом институт». Антонина молча разливала чай, но в её движениях Марина чувствовала нечто новое. Сочувствие без жалости, уважение без восхищения.
«Мой Саша таким же рос», — вдруг произнесла Антонина. — «Упорным, с характером. Отец, бывало, его гонял за двойки, а он только крепче стискивал зубы и шёл дальше. Как решил в военное поступать, никто его не переубедил». Она поднялась и достала из серванта фотографию в рамке. Молодой лейтенант смотрел прямо и твёрдо, как умеют смотреть только те, кто знает цену жизни.
— А вот это его парадный китель. — Она открыла стеклянную дверцу. На плечиках висел тщательно отутюженный китель с медалью «За отвагу». — Первая чеченская, девяносто пятый год. Прикрыл товарищей, сам не успел. — Антонина провела рукой по ткани, словно гладила сына по плечу. — Пётр, муж мой, после похорон ещё три года прожил. Инженером был на судоремонтном, но сердце не выдержало. Инфаркт. Вот так и осталась одна.
Марина осторожно взяла её за руку. «Не одна, Антонина Павловна. Теперь не одна».
Глава 6
Первый день в школе начался с тишины. Марина вошла в класс, и тридцать пар глаз уставились на неё с холодным любопытством. Девятиклассники — самый сложный возраст.
— Здравствуйте, — она положила журнал на стол. — Меня зовут Марина Андреевна, и я буду вести у вас русский язык и литературу.
— А Зинаида Петровна куда делась? — спросил долговязый парень с первой парты.
— Переехала в Мурманск к дочери, — ответила Марина, ощущая, как по спине стекает капля пота. — Сегодня мы начнём с…
— А это правда, что вы беременная? — выпалила девочка с косичками, и класс взорвался смешками.
Марина замерла. Время растянулось, как в замедленной съёмке. «Сейчас решится всё», — пронеслось в голове.
— Да, это правда. — Она посмотрела девочке прямо в глаза. — А теперь откройте, пожалуйста, Булгакова. «Мастер и Маргарита», двенадцатая глава.
Класс зашуршал страницами.
— Я прочту вам отрывок. — Марина закрыла глаза и начала негромко, но с такой внутренней силой, что каждое слово, казалось, обретало плоть: «За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!»
Класс затих. Когда она закончила, в кабинете стояла звенящая тишина.
— Это… — Марина сделала паузу, — история о том, как человек остаётся верен себе, несмотря ни на что. О том, что правда иногда требует мужества. А сейчас откройте тетради, запишите тему урока.
Долговязый парень с первой парты, как выяснилось позже, главный школьный задира Стас, вдруг поднял руку.
— А можно вопрос?
— Да. — Марина внутренне приготовилась к подвоху.
— А вы правда всего Булгакова наизусть знаете?
Глава 7
К середине сентября живот уже отчётливо выдавался под одеждой. Марина чувствовала на себе взгляды коллег, когда входила в учительскую. Однажды она задержалась у двери, услышав своё имя.
— Ещё и дом в Заречном ей обещали, — говорила химичка Светлана Петровна. — За что такие привилегии? За интересное положение?
— Зато уроки у неё интересные, — возразил физрук Михайлыч. — Мой оболтус вчера про какого-то Раскольникова весь вечер рассуждал. Первый раз в жизни книгу в руки взял добровольно.
— Всё равно неправильно это, — вздохнула химичка. — Что дети подумают? Какой пример?
— Лучше такой пример, чем никакого, — отрезала Галина Николаевна. — Молодая женщина одна тянет и работу, и беременность. Не сбежала, не избавилась, не побирается, работает. По-моему, прекрасный пример силы духа.
В октябре Галина Николаевна назначила открытый урок по Достоевскому. Пришли все учителя, завуч, даже Инна Борисовна из РОНО. Марина, преодолевая тошноту и головокружение, говорила о Раскольникове и его теории, о праве сильной личности преступать закон, о муках совести и искуплении через страдания.
— А что бы вы сказали человеку, который считает, что ради высокой цели можно переступить через других? — спросила она класс.
Стас, тот самый долговязый с первой парты, поднял руку.
— Я бы сказал: «Попробуй сперва через себя переступить, а потом о других думай».
После урока Инна Борисовна крепко пожала ей руку. «Теперь я понимаю, почему вы вернулись в такую глушь, Марина Андреевна. Вы не просто учитель, вы миссионер».
Этим же вечером Антонина встретила её с необычным предложением.
— Слушай, пчёлка, — так она теперь называла Марину, — я тут подумала: зачем тебе в Заречное переезжать? Оставайся у меня. Места хватит и тебе, и малышу. Вместе веселее будет.
Марина обняла её, уткнувшись в плечо, чтобы скрыть слёзы благодарности.
— Спасибо, — прошептала она. — Но, Антонина Павловна, как же? Ребёнок будет плакать, хлопоты, бессонные ночи…
— Называй меня просто Тоня, — перебила та. — И хватит глупости говорить. Эти стены и не такое видели. А я в тишине, знаешь ли, уже с ума схожу.
Под окнами шелестел яблоневый сад, готовясь к зиме, а в комнате, ставшей родной, Марина ощутила то, чего не знала с детства: чувство дома, тепла и защищённости.
Глава 8
Январь 2008-го встретил прибрежное село снежным гневом. Метели намели сугробы выше окон. Морозы сковывали дыхание. Марина продолжала ходить в школу, хотя живот уже тяжёлым шаром выпирал из-под пальто. До родов оставались считанные дни, но она упрямо вела уроки, опираясь на учительский стол и прижимая руку к пояснице, когда накатывали тянущие боли.
— Марина Андреевна, вы бы в отпуск уже. — Галина Николаевна с тревогой наблюдала, как Марина, тяжело дыша, просматривает тетради в учительской. — Посмотрите на себя, бледнее мела.
— А кто девятиклассников к экзаменам готовить будет? — Марина подняла глаза, полные усталости и упорства. — Через месяц пробник, а у них с пунктуацией беда.
— Упрямая, как эти северные сосны, — вздохнула директриса. — Ладно, но хоть до школы не пешком добирайтесь.
Марина благодарно кивнула. Петрович, сосед Антонины, теперь возил её на стареньких «Жигулях». Он же расчищал дорожки в саду, ворча, что скоро бабье царство пополнится, а мужика-то настоящего нет рядом.
После уроков её остановила Клавдия Семёновна, мать того самого Стаса с первой парты.
— Возьмите, — она протянула большой пакет. — Тут вещички детские. Сын мой уже вырос из них, а у вас мальчик будет, я чувствую.
Марина растерялась:
— Спасибо…
— Но берите, берите, — настаивала женщина. — Мой оболтус стал книги читать вместо компьютера. Вы первая, кто до него достучался. Стас теперь о каком-то Лондоне и Хемингуэе говорит за ужином вместо своих стрелялок. Так что я у вас в долгу.
Глава 9
Схватки начались в ночь на 28 января, когда за окнами бесновалась метель. Марина проснулась от резкой боли и не сразу поняла, что происходит. Только когда отошли воды, она, стиснув зубы, добралась до комнаты Антонины и тихо постучала.
— Тоня, кажется, началось.
Антонина Павловна вскочила как по тревоге:
— Господи, сейчас же. — Она схватила трубку. Мёртвая тишина. Линию, видимо, оборвало ветром.
— Мобильный, — вспомнила Марина, хватаясь за живот.
— Какой мобильный в такую-то бурю? — всплеснула руками Антонина. — Тут и летом-то связи нет, а зимой… Сейчас, сейчас.
Она металась по комнате, хватая то одеяло, то чайник, пока Марина, привалившись к дверному косяку, пыталась дышать, как учили на курсах.
— Петрович! — вдруг осенило Антонину. — Его «Жигули». Он таксистом был до пенсии.
Она накинула шубейку поверх ночной рубашки и выскочила в метель. Через пятнадцать минут, показавшихся Марине вечностью, во дворе зафырчал мотор, и на пороге появился заспанный Петрович в ушанке и тулупе.
— Рожаем, значит, — проворчал он, помогая Марине спуститься с крыльца. — Держись, учительница. Довезу, не впервой.
Марина скользнула на заднее сиденье, а Антонина устроилась рядом, держа её за руку. Старенькая «шестёрка» натужно зарычала, пробиваясь сквозь сугробы. За окнами мелькали белые вихри, а фары выхватывали из темноты обледенелые деревья.
— В восьмидесятые, — говорил Петрович, орудуя рычагом передач, — я на такси работал. Шесть рожениц доставил, и все мальчишки родились. Верная примета: если в метель рожать едешь, значит, крепкий мужик растёт.
Марина не отвечала, сосредоточившись на дыхании. Схватки усиливались, подступала паника, но тёплая рука Антонины и уверенный голос Петровича странным образом успокаивали.
— Потерпи, родная, — шептала Антонина. — Ещё немного, я с тобой.
«Жигули» занесло на повороте, но Петрович умело выровнял машину.
— А вот и больница, — выдохнул он с облегчением. — Приехали, мамаша.
Районная больница, обшарпанная и тусклая, встретила их запахом хлорки и полутьмой коридоров. Дежурная медсестра засуетилась, увидев Марину, согнувшуюся от очередной схватки.
— В родилку её быстро, — скомандовала она санитаркам. — Воды отошли давно, — прошептала Марина.
— Я с ней, — Антонина двинулась следом, но её остановили.
— Нельзя. Ждите тут.
Марина почувствовала, как её руку выпускают из тёплых пальцев Антонины, и на миг обречённо закрыла глаза. Одна. Снова одна в самый важный момент жизни.
— Марина Андреевна! — окликнул её знакомый голос, и она увидела медсестру, мать Лизы из девятого класса. — Не бойтесь, я с вами буду.
Когда через шесть часов измученная Марина услышала первый крик сына, ей показалось, что весь мир замер, прислушиваясь к этому звуку.
— Егор, — прошептала она, принимая на грудь крошечное тельце. — Егорушка мой.
Мальчик был крепким, с сильными лёгкими и требовательным голосом. Он уцепился за материнскую грудь с таким напором, что Марина невольно улыбнулась.
— Богатырь! — одобрительно кивнула медсестра. — Весь в маму, такой же упорный.
Глава 10
Лёжа в палате с сыном на руках, Марина ощущала странную смесь чувств: ослепительное счастье, растерянность и отчаянный страх перед будущим. Как они будут жить? На что? Сможет ли она дать ему всё необходимое? Но когда Егор, насытившись, засыпал с блаженным выражением на крошечном личике, все тревоги отступали. Справится. Должна справиться.
Из соседней палаты доносился тихий, надрывный плач — не младенческий, женский. Марина вслушивалась, пока в комнату не заглянула встревоженная медсестра.
— Не спите? — Она присела на край кровати. — Как малыш?
— Хорошо. — Марина кивнула на спящего Егора. — А что там за стеной?
Медсестра нахмурилась:
— Драма там, Марина Андреевна. Молодая мамаша от ребёнка отказывается. Девочка родилась слабенькая, с каким-то врождённым заболеванием. Третий день не берёт грудь, искусственное не усваивает. Врачи говорят: шансы малы.
Марина невольно прижала к себе сына.
— Отец приезжал вчера. Военный какой-то, пограничник. Жена его записку оставила: «Я не готова к больному ребёнку» — и исчезла. А он сам не знает, что делать. Сидел тут весь день, как каменный. — Медсестра вздохнула. — Девочку Варей назвали. Крошка такая, еле дышит, а молока у матери нет. От стресса, видно.
Марина внезапно приняла решение:
— Отнесите Егора в детскую на часок. Я помогу.
— Что?
— Я покормлю девочку. У меня молока много.
Медсестра удивлённо покачала головой, но через пятнадцать минут вернулась с крошечным свёртком. Варя была такой маленькой, что едва заполняла ладонь. Бледное личико с синеватым оттенком, прозрачные веки, редкие светлые волосики.
— Сомневаюсь, что возьмёт, — предупредила медсестра. — Она слабая очень.
Но едва Марина приложила девочку к груди, та инстинктивно потянулась к источнику жизни. Поначалу неуверенно, а потом всё увереннее.
— Смотри-ка, ест, — удивилась медсестра. — Чудеса.
Марина смотрела на крохотное создание и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Девочка, цепляясь за жизнь, доверчиво прильнула к ней — чужой женщине, единственной, кто мог сейчас дать ей шанс.
Когда через час принесли Егора, она кормила их по очереди и в эти минуты испытывала чувство, которого не знала раньше: ощущение абсолютной нужности, полноты существования. Два маленьких человека зависели от неё. Только от неё.
— Вы кормите её?
Низкий мужской голос заставил Марину вздрогнуть. В дверях палаты стоял высокий человек в расстёгнутой куртке с офицерскими погонами. Его серые глаза были красными от недосыпа, а на щеках пробивалась щетина.
— Да, — просто ответила Марина, прикрывая грудь пелёнкой. — Она хорошо ест.
Мужчина сделал неуверенный шаг вперёд.
— Я Григорий, отец Вари. — Он говорил отрывисто, словно каждое слово давалось с трудом. — Спасибо вам. Врач сказал, что если бы не вы…
Он не закончил фразу и отвернулся, сжав кулаки так, что побелели костяшки.
— Присядьте, — мягко предложила Марина. — Она удивительно сильная, ваша дочь. Смотрите, какая хватка.
Григорий неловко опустился на стул рядом с кроватью и впервые по-настоящему взглянул на дочь. В его взгляде Марина прочитала целую гамму чувств: недоумение, страх, вину и, наконец, проблеск надежды.
— Она выживет? — спросил он. И в этом вопросе было столько беспомощности, что у Марины защемило сердце.
— Да, — ответила она с уверенностью, которой сама от себя не ожидала. — Она будет жить, Григорий. Я вам обещаю.
Он поднял на неё глаза, и впервые за всё это время что-то человеческое проступило сквозь маску отчаяния на его лице.
— Как вас зовут?
— Марина. Марина Андреевна. А это мой сын Егор.
Григорий посмотрел на спящего в кроватке мальчика, потом снова на дочь, прильнувшую к груди чужой женщины.
— Я… я не знаю, как быть дальше, — признался он. — Эла, моя жена… Она просто ушла. Я не могу. Один с больным ребёнком.
— Ваша дочь не больна, — твёрдо сказала Марина. — Она просто очень маленькая и слабая. Ей нужно время, чтобы окрепнуть. И забота.
Варя, словно подтверждая её слова, крепче ухватилась за грудь. Марина осторожно погладила девочку по голове.
— У вас, наверное, семья… — неуверенно спросил Григорий, кивая на Егора. — Муж?
— Нет, — Марина покачала головой. — Только мы с сыном и женщина, которая приютила нас. Почти бабушка.
Эта простая фраза, произнесённая без жалости к себе, без драматизма, словно стёрла невидимый барьер.
Григорий неловко протянул руку и осторожно коснулся крошечной ладошки дочери.
— Спасибо, — сказал он, и в этом «спасибо» было наполнено больше смысла, чем могли бы выразить тысячи слов.
Они сидели в тишине родильного отделения, два одиноких человека с младенцами на руках, застигнутые судьбой врасплох, но уже связанные чем-то большим, чем случайность. Снаружи бушевала метель, а здесь, в стенах больницы, среди запаха лекарств и детского крика, рождалось нечто новое. Нить понимания, протянувшаяся между ними, тонкая, но прочная, как сама жизнь.
Глава 11
Февральское солнце отражалось в лужах, когда Антонина Павловна торжественно вносила в дом маленький свёрток. Петрович шёл следом, волоча сумки с детскими вещами и неловко придерживая дверь для Марины.
— Вот теперь мужик в доме появился, — заявил он, помогая развешивать пелёнки. — А то бабье царство — не дело.
Антонина фыркнула:
— Этому мужику ещё молоко сосать и сосать. — Она с неожиданной ловкостью перепеленала Егора, который смотрел на мир удивительно осмысленными глазами. — Ты точно справишься?
Марина с тревогой наблюдала за Антониной, когда Петрович ушёл.
— Если что, я возьму академический.
— Молчи, глупая, — оборвала её Антонина. — Я тридцать лет детей учила, а уж с одним-то младенцем как-нибудь управлюсь. К тому же… — она понизила голос, — мне это нужно.
В её глазах мелькнуло что-то такое, от чего Марина замолчала и просто обняла эту сильную женщину, ставшую ей ближе многих кровных родственников.
Ночами ей снился один и тот же сон: пустая больничная палата, и в ней крошечная Варя, плачущая так тихо, что никто не слышит. Марина просыпалась в холодном поту, прислушивалась к дыханию сына в колыбели и не могла уснуть до рассвета.
Однажды утром, собираясь в школу, она встретила Лизину мать, ту самую медсестру из роддома.
— Как ваша соседка по палате? — спросила женщина.
— Соседка? — не поняла Марина.
— Ну та девочка, Варя, которую вы кормили.
Сердце Марины пропустило удар.
— Она всё ещё в больнице. В детском отделении. Отец приходит каждый день, но, — медсестра покачала головой, — не набирает вес. Смеси не усваивает, как мы и боялись. Врачи говорят: ещё неделя — и будут решать вопрос о переводе в областную.
Марина стояла, словно громом поражённая. Неужели её сны были не просто кошмарами, а каким-то странным предчувствием?
— У нас смена персонала сегодня, — добавила медсестра. — Если хотите навестить, можно после четырёх.
— Марина Андреевна, задержитесь, пожалуйста.
Галина Николаевна встретила её строгим взглядом. Школьный день подходил к концу, и Марина торопилась в больницу.
— По школе ходят разговоры. — Директриса прикрыла дверь кабинета. — О вас и об этом… пограничнике. Григории.
Марина удивлённо подняла брови:
— Но мы едва знакомы. Я просто помогла его дочери в роддоме.
— Знаю, — кивнула Галина Николаевна. — Лизка Кормильцева уже всем растрезвонила, какая вы героиня. Но сейчас говорят, что вы регулярно бываете у него дома.
— Я езжу в больницу кормить его дочь, — твёрдо ответила Марина. — Она иначе не выживет.
Директриса внимательно посмотрела на неё:
— Я не лезу в личную жизнь, но на вас смотрят дети. В такой маленькой школе всё становится примером. Если начнутся пересуды…
— Я не брошу ребёнка умирать из-за пересудов, — тихо, но решительно произнесла Марина.
Галина Николаевна неожиданно смягчилась:
— И правильно. Кстати, на моей памяти только ваша ученица, Светочка из седьмого, решила поступать в педагогический. Говорит, хочет быть как вы. Не подведите их, Марина Андреевна.
Тем же вечером Марина увидела его на пороге дома Антонины. Григорий выглядел измученным, но уже не таким потерянным, как в больнице. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, сжимая в руках фуражку.
— Простите за беспокойство, — начал он, когда Марина вышла в сад. — Мне сказали, вы приходили сегодня.
Они медленно шли между яблонь, на которых уже набухали почки. Егор спал в доме под присмотром Антонины.
— Доктора говорят, она не набирает вес. — Григорий смотрел куда-то в сторону. — Они пробовали разные смеси, но… я понимаю, это неудобно, но могли бы вы хотя бы иногда…
— Я буду приходить каждый день, — перебила его Марина. — Утром и вечером.
Он остановился, наконец-то глядя ей прямо в глаза:
— Почему вы это делаете?
Марина задумалась. Почему? Что заставляло её делить своё молоко между сыном и чужим ребёнком? Сострадание, женская солидарность или что-то более глубокое, чувство, для которого у неё не было названия?
— Потому что могу помочь, — просто ответила она.
Они вернулись к дому, и Григорий, поколебавшись, вынул из планшета конверт.
— Я хотел бы компенсировать ваши расходы на дорогу…
— Нет, — покачала головой Марина.
— Это не работа, но я должен что-то сделать, — настаивал он. — Это мой долг.
— Хотите отдать долг? — неожиданно для себя произнесла она. — Тогда иногда подвозите меня до больницы. Автобусы ходят редко, а у Петровича болит спина.
Антонина Павловна наблюдала за ними из окна. Когда Марина вернулась в дом, она уже ждала с чашкой чая и серьёзным лицом.
— Ты берёшь на себя чужое дитя, — сказала она без предисловий. — Это не игрушка.
— Знаю, — вздохнула Марина, присаживаясь рядом с колыбелью сына. — Но я не могу иначе.
Антонина внимательно посмотрела на неё:
— Понимаю. Саша такой же был. Как вцепится — не оторвёшь. — Она помолчала. — Делай, что должна, девочка. Я с Егоркой посижу.
Глава 12
— Я хочу предложить вам вариант. Григорий встретил её у входа в больницу две недели спустя. — Варю выписывают завтра, но ей нужен постоянный уход. Я не справлюсь один с моими дежурствами.
Марина молча ждала продолжения, хотя догадывалась, к чему он ведёт.
— У меня служебный дом у заставы. Там три комнаты, своя территория. — Он говорил отрывисто, по-военному. — Я могу платить вам как няне. Вам и вашему сыну будет где жить, и Варе… станет легче.
Они стояли в больничном коридоре, пропахшем лекарствами, и Марина чувствовала себя на распутье. Она понимала, что этот человек не просто предлагает работу — он доверяет ей самое дорогое, что у него есть.
— До конца учебного года, — решилась она. — А потом посмотрим.
Дом у заставы оказался старым, но крепким. Бревенчатые стены, веранда с видом на залив, три комнаты и кухня с печкой. Вокруг — яблоневый сад, меньше, чем у Антонины, но старше, с узловатыми стволами и причудливо изогнутыми ветвями.
— Дед сажал, — пояснил Григорий, заметив её взгляд. — Он моряком был, привозил саженцы отовсюду. Вот эту яблоню — с Сахалина, а ту — из Крыма.
От дома к воде вёл деревянный пирс, потемневший от времени, но крепкий. Волны с тихим плеском лизали сваи, и чайки кружили над водой, оглашая окрестности пронзительными криками.
— Здесь тихо. — Григорий показывал ей комнаты, в которых чувствовались следы недавнего ремонта: свежевыкрашенные стены, новые занавески. — Застава в полукилометре. Часовых не видно, но они есть. Безопасно.
Он выделил ей самую большую комнату с окнами в сад — для неё и Егора.
Себе оставил маленькую коморку, больше похожую на кубрик. Третью комнату отвёл для Вари.
— Я понимаю, это непросто, — сказал он, когда они пили чай на веранде. — Я часто на дежурствах, но когда свободен — буду помогать.
В его голосе звучала решимость человека, готового на всё ради дочери. И Марина вдруг почувствовала уважение к этому сдержанному, немногословному офицеру.
Переезд прошёл тихо. Антонина помогла упаковать вещи и долго обнимала Марину на прощание.
— Ты не бросаешь меня, запомни, — сказала она сурово. — Просто делаешь то, что должна. Я буду приезжать.
Новая жизнь началась с мелодии прибоя и криков чаек. Марина кормила обоих детей, стирала пелёнки, варила супы, проверяла тетради по вечерам. Григорий возвращался с дежурств уставший, но неизменно находил силы подержать Варю, почитать ей, помочь с ночными кормлениями.
Между ними установились странные, но комфортные отношения — не дружба, но и не просто деловое партнёрство. Вечерами, когда дети засыпали, они иногда сидели на веранде, глядя на звёзды, отражавшиеся в тёмной воде залива. Говорили мало, но в этом молчании было больше понимания, чем во многих словах.
Григорий рассказал ей о своей семье — потомственных военных, о деде-моряке, об отце-офицере, о том, как познакомился с Эллой в Петербурге на выставке.
— Она была яркой, красивой и казалась такой сильной. А оказалось — нет. — Он смотрел на спящую в колыбели дочь. — Первое испытание сломало.
Марина в ответ поведала о своих родителях-археологах, о детдоме, о мечте стать писательницей.
— Литература даёт мне то, чего не хватало всегда, — призналась она. — Чувство, что есть какой-то смысл во всём этом, во всей боли, во всех потерях.
Постепенно, день за днём, они выстраивали свою систему, свой маленький мир, центром которого были двое детей. Егор рос крепким и активным. Варя медленно, но верно набирала вес. Её прозрачная кожа приобретала здоровый оттенок, и всё реже случались приступы удушья, пугавшие их до дрожи в первые недели.
Марина продолжала работать в школе. Порой она ловила на себе странные взгляды коллег, но теперь её это волновало меньше.
Стас, её любимый трудный ученик, однажды задержался после урока.
— Марина Андреевна, это правда, что вы спасли дочку пограничника?
— Кто тебе такое сказал? — удивилась она.
— Да все говорят. — Он пожал плечами. — Моя мама сказала: «Вы героиня». А пацаны во дворе треплются… Разное.
Марина вздохнула. Маленький городок. Новости распространяются со скоростью лесного пожара, обрастая фантастическими подробностями.
— Я просто помогаю, Стас. Малышке нужна поддержка.
— Круто, — серьёзно кивнул подросток. — Я, когда вырасту, тоже буду таким, чтоб помогать.
На рынке Марина иногда слышала шёпот за спиной: «Это та самая училка, которая живёт с пограничником», «Говорят, она его жену выжила», «Двое детей от разных мужиков». Она научилась не оборачиваться, не замечать косых взглядов.
Однажды она столкнулась с Региной возле магазина. Тётка, увидев её, поджала губы и демонстративно перешла на другую сторону улицы. Марина проводила её взглядом и вместо обиды почувствовала только жалость к этой одинокой женщине, чей мирок был таким тесным, что в нём не нашлось места для чужой беды.
Возвращаясь домой тем вечером — да, теперь она называла домом бревенчатый дом у заставы, — Марина думала о странной цепи случайностей, приведшей её сюда. О том, как одно решение, принятое в минуту слабости или силы, может изменить весь путь.
На веранде горел свет. Григорий сидел с Варей на руках, что-то тихо напевая. Егор спал в своей кроватке, пускал пузыри во сне. Море шумело внизу, яблони качали ветвями. И в этой картине была та гармония, которой Марине так не хватало всю жизнь.
«Дом, — подумала она, поднимаясь по скрипучим ступеням. — Мой дом».
Глава 13
Школьный коридор тонул в запахе цветущей сирени, которую дети принесли на последние уроки. Родительское собрание назначили на семь, и Марина, нервно поправляя волосы, смотрела на заполняющийся класс. Она стояла у доски — привычное место, но сегодня оно казалось эшафотом. Взгляды родителей, любопытные, осуждающие, сочувственные, скрещивались на ней, как лучи прожекторов на беглеце. Краем глаза она заметила Клавдию Семёновну, мать Стаса, которая ободряюще кивнула.
— Итак, подводим итоги года, — начала Марина, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Успеваемость класса выросла на двенадцать процентов. У нас пятеро хорошистов, и…
— Извините, Марина Андреевна, — перебила её Валентина Сергеевна, мать отличницы Наташи. — Прежде чем говорить об успеваемости, хотелось бы прояснить ситуацию, которая волнует многих родителей.
В классе стало тихо. Так тихо, что Марина слышала, как за окном ссорятся воробьи.
— Какую ситуацию? — Она знала ответ, но должна была спросить.
— Ваше моральное положение, — Валентина поджала губы. — Весь город говорит, что вы живёте с пограничником, воспитываете его ребёнка вместе со своим. Не считаете ли вы, что это неподобающий пример для наших детей?
Марина почувствовала, как к щекам приливает кровь. Она была готова к этому разговору, но всё равно ощутила, как горло перехватывает от унижения.
— Моя личная жизнь… — начала она.
— Ваша личная жизнь перестаёт быть личной, когда вы учите наших детей, — продолжила Валентина. — Моя Наташа вчера спросила: правда ли, что у вас двое детей от разных мужчин? Что я должна ей ответить?
По классу пробежал шепоток. Марина сжала руки так, что ногти впились в ладони.
— Вы можете ответить ей правду, — сказала она, выпрямляясь. — У меня есть сын Егор. Его отец решил не участвовать в его воспитании. И есть девочка Варя, которая родилась недоношенной и слабой. Её мать отказалась от неё в роддоме. Я помогаю её отцу, потому что… — Она запнулась, подыскивая слова. — Потому что не могу иначе.
— Как удобно устроились, — ядовито заметила Валентина. — Нашли себе и жильё, и покровителя.
— А вы бы предпочли, чтобы ребёнок умер? — раздался от дверей резкий голос.
В класс вошла Антонина Павловна. Она была в своём лучшем платье, с брошью на груди и таким воинственным выражением лица, что родители невольно подались назад.
— Антонина Павловна? — удивлённо спросила Марина. — Вы же с Егором…
— Дома? Петрович посидит, — отмахнулась Антонина. — А я, кажется, вовремя.
Она прошла к доске и встала рядом с Мариной.
— Меня зовут Антонина Павловна Коржикова, — представилась она. — Тридцать лет проработала в этой школе учителем биологии. И я хочу рассказать вам историю.
Антонина говорила о том, как Марина кормила чужого ребёнка в роддоме, как возила сцеженное молоко в больницу, как не спала ночами над двумя колыбелями.
— Вы знаете, что такое выхаживать недоношенного ребёнка? — Её голос звенел от негодования. — Это когда кормление каждые два часа. Это когда от любого сквозняка начинается пневмония. Это когда врачи говорят: «Готовьтесь к худшему», а ты всё равно борешься. И Марина борется за чужое дитя, заметьте, и при этом ещё работает, учит ваших детей, проверяет тетради по ночам.
В классе воцарилась тишина. Даже Валентина сидела, опустив глаза.
— Мой сын погиб в Чечне, — продолжила Антонина глухим голосом. — И знаете, что я поняла? В этом мире важны не условности, не сплетни, не то, что люди скажут. Важно только одно: помогать друг другу выжить. Именно этому Марина Андреевна учит ваших детей — не словами, а поступками.
Когда собрание закончилось, Галина Николаевна задержала Марину в пустом классе.
— Я продлеваю ваш контракт, Марина Андреевна, — сказала она без предисловий. — Таких учителей, как вы, у нас давно не было.
Глава 14
Лето выдалось жарким. Они с Григорием установили на веранде большой брезентовый навес, под которым можно было прятаться от палящего солнца. Варя окрепла, но всё ещё требовала особого ухода. Марина следила, чтобы девочка не перегревалась, купала её в тени яблонь в маленьком надувном бассейне. Егор уже пытался сидеть, с любопытством хватал всё вокруг и требовательно гулил, когда ему что-то не нравилось.
— Весь в тебя, — заметил как-то Григорий, наблюдая, как мальчик упорно тянется к яркой игрушке. — Такой же упрямый.
Марина улыбнулась.
Они всё чаще проводили вечера вместе: на веранде или у костра на берегу. Григорий рассказывал о службе, о дальних походах, о том, как дед брал его мальчишкой в море и учил распознавать звёзды.
— В нашей семье все связаны с водой, — говорил он, глядя на закатные блики в заливе. — Дед был капитаном, отец — военным гидрографом. Я думал, что и мои дети продолжат традицию.
— А почему нет? — спросила Марина.
— Варя подрастёт... — Григорий покачал головой. — Она слишком слабая. Врачи говорят, у неё будут проблемы с лёгкими. Никакого моря, никаких нагрузок.
В его голосе звучала такая боль, что Марина инстинктивно коснулась его руки.
— Зато она умная. Ты видел, как она следит за всем? В ней живёт такая жажда жизни. Она найдёт свой путь. Просто другой.
Григорий посмотрел на неё с благодарностью, и в этот момент что-то неуловимо изменилось между ними, словно упала невидимая стена.
В июле на пороге появились офицерские жёны с заставы — три молодые женщины с букетом полевых цветов и тортом. Они рассматривали Марину с нескрываемым любопытством, задавали осторожные вопросы о детях, о работе.
— Мы думали пригласить вас на день пограничника, — сказала самая бойкая, Нина. — У нас будет праздничный концерт. Все с семьями приходят.
Марина растерялась:
— Но я не...
— Мы — не? — перебила Нина. — Вы часть нашего коллектива, — твёрдо заявила Нина. — А эти малыши — тем более.
Когда женщины увидели, как Марина меняет повязку на пупочной ранке Вари, которая всё ещё плохо заживала, их отношение изменилось окончательно.
— У меня брат-врач, — сказала Нина, наблюдая за уверенными движениями Марины. — Я позвоню ему, он посоветует хорошую мазь.
После их ухода Марина поймала на себе взгляд Григория — тёплый, почти нежный.
— Я не стремилась понравиться, — пожала плечами Марина.. — Они не каждого так принимают.
— Я не стремилась понравиться, — пожала плечами Марина.
— Я знаю, — он улыбнулся. — Именно поэтому и понравилась.
Глава 15
Сентябрь начался с тревожных новостей. Однажды вечером, когда дети уже спали, у ворот остановилась дорогая иномарка. Из неё вышла эффектная женщина в модном брючном костюме. Элла. Григорий вышел на крыльцо, не веря своим глазам.
— Ты... что ты здесь делаешь?
Марина наблюдала эту сцену из окна кухни, чувствуя, как внутри всё холодеет. Она сразу поняла, кто эта женщина, хотя Григорий почти никогда не говорил о бывшей жене.
— Я приехала увидеть дочь. — Голос Эллы звучал уверенно и холодно. — Мне сказали, она жива и даже здорова.
— Кто сказал?
— Неважно. Я хочу её видеть.
— Она спит, — отрезал Григорий.
— Тогда я подожду до утра.
Элла осталась на ночь в гостевой комнате, и весь дом словно наполнился напряжением. Утром она впервые увидела Варю и разрыдалась, прижимая руки к лицу.
— Какая красивая, — шептала она. — Совсем как я в детстве.
Марина молча наблюдала, как эта чужая женщина берёт на руки Варю — неуверенно, неловко, но с каким-то странным собственническим жестом.
— Я была в депрессии, — объяснила Элла Григорию позже. — Не понимала, что делаю. Теперь я готова быть матерью. Я прошла терапию. Я в порядке.
— Ты бросила её умирать, — глухо ответил Григорий. — Оставила записку и исчезла.
— Это было временное помутнение. — Элла повысила голос. — Я имею право на ошибку. И я имею право на свою дочь.
Вечером, когда Элла уехала, пообещав вернуться с адвокатом, Григорий сидел на крыльце, безжизненно глядя в пространство.
— Её отец — председатель областного суда, — сказал он, когда Марина присела рядом. — У неё связи, деньги. Она всегда получает то, что хочет.
— Она бросила Варю, — возразила Марина. — Суд учтёт это.
— Учтёт? И то, что сейчас за ней ухаживает чужая женщина, тоже учтёт. — Он впервые взглянул на неё с отчаянием. — Она бросила дочь умирать, а теперь, когда ты спасла Варю...
Он не закончил фразу, но Марина поняла: он боится не только потерять дочь, но и того, что Варю заберут от неё — от женщины, ставшей ей почти матерью.
В октябре, разбирая старые вещи на чердаке, Марина нашла потрёпанную тетрадь в клеёнчатой обложке. Это оказался дневник матери Григория — женщины, которую он почти не помнил. Она была морским биологом, часто уезжала в экспедиции, оставляя сына с отцом и дедом.
«Сегодня видела косаток, — писала она. — Они кружили вокруг нашего судна, словно приветствуя. Я думала о Грише, о том, как он бы радовался этому зрелищу. Море разлучает нас, но оно же и связывает. Каждая волна, бьющаяся о борт, напоминает мне о доме, о моих мужчинах, ждущих на берегу».
Марина читала эти строки, и перед ней вставал образ сильной женщины, разрывавшейся между призванием и семьёй, но находившей в себе силы для обоих.
«Я знаю, меня осуждают, — писала она в другом месте. — Соседки шепчутся за спиной: «Какая мать оставляет ребёнка ради работы?» Они не понимают, что именно любовь к сыну заставляет меня быть верной себе. Какой пример я подам ему, если предам свою мечту? Он должен видеть мать счастливой, целостной — только тогда и сам вырастет таким».
Эти слова отозвались в Марине неожиданным пониманием. Она не предавала своё призвание, помогая Варе. Напротив, она следовала ему — призванию быть человеком, протягивать руку помощи, не отворачиваться.
Она показала дневник Григорию, и они читали его вместе, открывая новые грани женщины, давшей ему жизнь.
— Я почти не помню её, — признался он. — Она погибла в шторм, когда мне было восемь. Но теперь... — он провёл рукой по выцветшим строчкам, — теперь я словно услышал её голос.
В его взгляде Марина увидела новое чувство, словно он наконец позволил себе отпустить старую боль и открыться чему-то новому.
Ноябрьским утром к дому подъехало такси. Марина, возившаяся с детьми на веранде, не сразу узнала высокого мужчину в дорогом пальто. Кирилл.
— Здравствуй, Марина. — Он смотрел на неё с неловкой улыбкой. — Ты хорошо выглядишь.
— Что ты здесь делаешь?
— Регина сказала... у нас сын. — Он перевёл взгляд на Егора, который с любопытством разглядывал незнакомца. — Мои родители считают... мы считаем, что нужно всё оформить официально.
— Официально? — Марина похолодела.
— Мой сын должен носить мою фамилию, получить правильное воспитание. — Кирилл говорил заученными фразами, словно повторял чужие слова. — Мы можем договориться о финансовой стороне вопроса.
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сначала Элла с претензиями на Варю, теперь Кирилл, вспомнивший о сыне. Неужели судьба снова отнимает у неё самое дорогое?
— Уходи, — тихо сказала она. — Просто уходи.
Кирилл помолчал, переминаясь с ноги на ногу.
— Отец нанял адвоката. Я бы предпочёл решить всё мирно.
— Нечего решать. — В её голосе зазвучала сталь. — Ты отказался от него ещё до рождения. Егор — мой сын. Только мой.
Кирилл уехал, пообещав вернуться с документами, и весь день Марина ходила как в тумане. Вечером, когда дети уснули, она вышла в сад. Луна серебрила яблоневые ветви. И в этом холодном свете Марина наконец позволила себе то, чего не могла при детях: расплакаться.
Она плакала беззвучно, прижавшись к шершавому стволу старой яблони, выплёскивая страх, усталость, отчаяние. Она не услышала шагов и вздрогнула, когда сильные руки легли ей на плечи.
— Мы справимся, — тихо сказал Григорий, разворачивая её к себе. — Мы не отдадим детей. Ни Варю, ни Егора.
Это было впервые, когда он сказал «мы», включая её в свою жизнь не как помощницу, не как няню, а как кого-то большего. Марина подняла на него заплаканные глаза и увидела то, чего не замечала раньше: нежность, решимость и что-то ещё, чему она боялась дать имя.
— Я не могу их потерять, — прошептала она. — Ни его, ни её. Они оба мои.
— Знаю. — Он осторожно вытер слёзы с её щеки. — Поэтому мы будем бороться. Вместе.
Он обнял её, и Марина почувствовала, как его тепло проникает сквозь холод отчаяния, как его сила становится её силой. Там, под яблоней, в лунном свете, между ними родилось то, что невозможно было выразить словами. Молчаливое обещание, клятва защищать то, что стало для них обоих дороже жизни.
— Вместе, — эхом повторила она, и это слово прозвучало как начало новой главы их истории.
Глава 16
Зал суда напоминал театр, где каждому актёру отведена своя роль. Элла, безупречно одетая, с профессиональным макияжем, выглядела как жертва обстоятельств. Её адвокат, седовласый мужчина с цепким взглядом, раскладывал бумаги с таким видом, словно исход дела уже предрешён. Марина крепко сжимала руку Григория, чувствуя, как он каменеет при каждом взгляде бывшей жены.
Она ощущала на себе немой вопрос: что делает здесь эта чужая женщина? Почему вмешивается в семейное дело?
— Дело о признании материнства и передаче ребёнка на воспитание биологической матери слушается, — объявила судья, усталая женщина с внимательными глазами, окинув взглядом присутствующих. — Истец.
Адвокат Эллы поднялся:
— Моя доверительница, Элла Георгиевна Ястребова, после рождения дочери испытывала тяжёлое послеродовое расстройство, что подтверждается заключением психиатра. В состоянии аффекта она временно оставила ребёнка, но, пройдя лечение, осознала свою ошибку. Мать имеет приоритетное право на воспитание.
Марина слушала эту отрепетированную речь, и в душе нарастала холодная ярость.
— Временно оставила? — переспросила судья. — Так теперь называется «брошенный умирать младенец»? У вас есть медицинское заключение о состоянии госпожи Ястребовой на момент отказа от ребёнка?
— Предоставляем ретроспективное заключение доктора Мельникова. — Адвокат протянул бумаги. — Как видите, речь идёт о клинической депрессии.
Судья изучила документ:
— Заключение датировано октябрём 2008 года. Ребёнок родился в январе. Девять месяцев спустя.
— Всё это время моя подзащитная проходила терапию, восстанавливала душевное равновесие, — гладко парировал адвокат. — Теперь она полностью готова исполнять материнские обязанности. У неё стабильное финансовое положение, отдельная квартира, поддержка семьи.
Марина почувствовала, как дрожит рука Григория. Когда очередь дошла до их адвоката, в зал вызвали первого свидетеля — акушерку Зинаиду Петровну.
— Расскажите суду, при каких обстоятельствах гражданка Ястребова покинула роддом, — попросил адвокат.
Зинаида Петровна, немолодая женщина с добрыми глазами, расправила плечи:
— Ребёнок родился недоношенным, весил всего два килограмма, требовал особого ухода. Элла Георгиевна даже не взглянула на девочку. Когда я принесла малышку для кормления, она отвернулась к стене, а утром исчезла, оставив записку. Я хорошо запомнила слова: «Я не готова к больному ребёнку».
— Вы пытались её остановить? — спросил адвокат.
— Её никто не видел. Она ушла до обхода. Забрав вещи. Мы сразу позвонили мужу.
Следующим свидетельствовал главврач роддома Сергей Викторович, пожилой человек с военной выправкой:
— Когда мы поняли, что мать отказалась от ребёнка, положение стало критическим. — Его голос звучал сухо, по-деловому. — Девочка не принимала искусственное вскармливание, стремительно теряла вес. Мы готовились к худшему. Спасла положение пациентка из соседней палаты — Марина Андреевна, которая начала кормить девочку своим молоком.
— Насколько я понимаю... — адвокат Эллы поднялся для перекрёстного допроса. — Такие случаи материнской депрессии встречаются часто. Временный отказ от ребёнка — не редкость.
Главврач нахмурился:
— Я сорок лет в медицине. Случаи послеродовой депрессии — да, бывают. Но чтобы мать сбежала, оставив записку... Это не депрессия, это осознанное решение.
— Вы не психиатр, чтобы судить, — парировал адвокат.
— Зато я отец, — неожиданно резко ответил главврач. — И знаю, что родительский долг — бороться за своего ребёнка, даже когда шансов почти нет.
Он перевёл взгляд на Антонину Павловну, сидевшую в первом ряду.
— Тоня, — кивнул он ей. — Сколько лет не виделись.
— Вы знаете Антонину Павловну? — удивилась судья.
— Её сын Александр и мой брат Михаил служили в одном взводе, — ответил главврач. — Погибли в одном бою под Грозным.
По залу пробежал шепоток. Марина перевела взгляд на Антонину. Та сидела прямо, сцепив руки, с гордо поднятой головой. Только теперь Марина заметила медаль на её груди — ту самую, «За отвагу», которая хранилась в серванте с парадным кителем.
После перерыва суд заслушал заключение медицинской экспертизы.
— Выживание младенца с такой патологией было возможно только при условии естественного вскармливания. — Пожилой эксперт говорил медленно, подчёркивая каждое слово. — Искусственные смеси не обеспечивали необходимых иммунных факторов. Без грудного молока Марины Андреевны девочка с вероятностью восемьдесят три процента не дожила бы до трёх месяцев.
К концу дня Элла выглядела растерянной. Её холёное лицо потеряло уверенность, когда свидетели один за другим рассказывали о том, как Марина месяцами выхаживала Варю, как не спала ночами, как отдавала всю себя чужому ребёнку.
На третий день слушаний Элла неожиданно попросила слова.
— Я отказываюсь от иска, — сказала она дрогнувшим голосом. — И от родительских прав.
После заседания она подошла к Марине.
— Спасибо, — произнесла она тихо. — За то, что спасли... её жизнь.
Когда Элла ушла, Марина обессиленно прислонилась к стене. Григорий обнял её, и она впервые позволила себе разрыдаться — от пережитого напряжения, от страха потерять Варю, от облегчения, затопившего всё существо.
— Всё кончилось, — шептал он, целуя её волосы. — Всё хорошо.
Глава 17
Кирилл появился в апреле, когда яблони в саду покрылись нежно-розовым цветом. На этот раз он пришёл один, без своего адвоката, и выглядел не таким самоуверенным.
— Я хотел бы видеться с сыном, — сказал он, глядя на играющего в песочнице Егора. — Хотя бы иногда.
Марина долго смотрела на человека, которого когда-то любила. Теперь он казался ей незнакомцем — красивым, благополучным, но совершенно чужим.
— Ты можешь навещать его, — кивнула она. — Но без денег и без условий. Просто как знакомый взрослый, не как отец. Отец — это не просто биология, Кирилл. Это ежедневный труд, бессонные ночи, ответственность. Ты к этому готов?
Он помолчал, глядя на мальчика, который так удивительно походил на него.
— Нет, — признался он наконец. — Не сейчас.
— Тогда приезжай просто в гости. Пока этого достаточно.
Кирилл приходил раз в месяц, привозил подарки, играл с Егором, но никогда не оставался надолго. Марина видела, как он нервничает, когда ребёнок плачет, как не знает, о чём говорить с малышом. Постепенно его визиты становились всё реже, пока не превратились в открытки ко дню рождения.
В мае произошло то, чего Марина не ожидала: примирение с Региной. Тётка пришла к дому Антонины Павловны, где Марина гостила с детьми.
— Вот, — сказала она, протягивая маленькую шкатулку. — Это кольцо твоей матери. Я хранила его все эти годы.
Марина открыла шкатулку. Внутри лежало простое серебряное кольцо с узором из переплетающихся листьев. Она помнила его на руке матери.
— Почему именно сейчас? — спросила она, борясь с комком в горле.
Регина поправила безупречную причёску:
— Я следила за тем судом. Из библиотеки видно здание суда. — Она замялась. — Ты сильнее, чем я думала. Ты похожа на свою мать. Она тоже всегда делала по-своему, но оказывалась права.
Они пили чай на веранде, и Марина впервые увидела в Регине не сухую педантичную женщину, а одинокого человека, боящегося близости. Тётка неловко держала на коленях Варю, а когда девочка потянулась к её очкам, вдруг улыбнулась — неожиданно молодой улыбкой.
— Знаешь, — сказала она, глядя на Антонину, играющую с Егором. — Мне всегда казалось, что такие, как я, — правильные, организованные — живут лучше. А оказалось, что все эти годы я просто пряталась от жизни в своей библиотеке.
Григорий сделал предложение в июле, когда они сидели на пирсе, опустив ноги в прохладную воду.
— Мы уже семья, — сказал он, глядя на закат. — Просто не понимают.
Марина улыбнулась, прижимаясь к его плечу:
— И ты хочешь, чтобы поняли?
— Я хочу, чтобы Варя и Егор знали: мы вместе навсегда. Не из-за обстоятельств, не из необходимости, а потому что выбрали друг друга.
Он достал маленькую коробочку. Внутри лежало кольцо — не новое, старинное, с гравировкой по ободку.
— Это бабушкино, — сказал он тихо. — Дед подарил ей после пяти лет разлуки. Они верили, что настоящая любовь сильнее расстояний. Наша оказалась сильнее страха и предательства.
Марина позволила ему надеть кольцо на палец и прошептала единственное слово, наполнившее всю её жизнь новым смыслом:
— Да.
Свадьбу решили справлять в яблоневом саду. Сентябрь стоял тёплый, солнечный, и яблони гнулись от спелых плодов. Антонина Павловна взяла на себя роль матери невесты и командовала приготовлениями с энергией генерала. Петрович отреставрировал старую беседку, увил её цветами. Офицеры с заставы соорудили почётный караул из скрещенных сабель, под которым должны были пройти молодые.
Марина выбрала простое платье цвета слоновой кости, а в волосы вплела веточки жасмина. Регина помогала ей одеваться, неловко поправляя складки, застёгивая крошечные пуговицы.
— Мама была бы счастлива, — сказала она неожиданно. — Они оба были бы счастливы видеть тебя такой.
Когда Марина вышла в сад, где собрались гости, первым, кого она увидела, был Григорий в парадной форме, с начищенными до блеска пуговицами. Рядом с ним стояли Варя и Егор — нарядные, торжественные, крепко держась за руки. В этот момент она почувствовала, как что-то завершается в её жизни: долгий путь одиночества и поиска, и начинается новая дорога, которую она пройдёт не одна.
Глава 18
Пять лет пролетели как один день, наполненный заботами, радостями, трудностями, которые они преодолевали вместе. Марина стала завучем в школе, начала писать диссертацию по мотивам севера в русской литературе. Григорий получил повышение до майора, но остался таким же надёжным, спокойным, с внимательным взглядом и редкой, но тёплой улыбкой.
Дети росли как грибы после дождя. Егор унаследовал от Григория не только упрямый подбородок, но и техническую смекалку. В шесть лет он уже мог починить простую поломку, разобрать и собрать радиоприёмник. Варя, несмотря на хрупкое здоровье, оказалась на удивление стойкой. Она часто болела, но переносила болезни с таким терпением, что даже врачи удивлялись.
От Марины она переняла любовь к книгам, научилась читать в пять лет и поглощала сказки с ненасытным аппетитом.
Они были неразлучны. Брат и сестра — такие разные внешне, но связанные глубже, чем многие кровные родственники. Егор по-взрослому опекал Варю, а она смотрела на него с обожанием и гордостью.
В сентябре 2014 дети пошли в первый класс — в ту же школу, где преподавала Марина. Антонина Павловна, несмотря на возраст, продолжала активно участвовать в их жизни. Её дом стал местом семейных сборов по выходным. Там пекли пироги, играли в настольные игры, слушали старые пластинки на скрипучем проигрывателе.
Однажды, когда дети занимались во дворе школы, Марина услышала громкий плач. Выглянув в окно, она увидела Варю, сидящую на скамейке. Рядом стоял Егор, сжав кулаки, и что-то кричал мальчишке постарше.
— Что случилось? — спросила Марина, выбежав во двор.
— Он сказал, что Варя не моя сестра. — Егор был красный от гнева. — Сказал, что её мать бросила, потому что она больная.
Варя всхлипывала, утирая слёзы.
— Он врёт, да? — спросила она, глядя на Марину. — Я не больная?
— Конечно, врёт, — решительно ответил Егор, обнимая сестру. — И ты моя сестра. По-настоящему. Потому что настоящая семья — это не кровь, а любовь.
Марина замерла, услышав в его словах отголосок своих собственных мыслей, которыми она когда-то делилась с Григорием. Дети выросли в атмосфере любви и приняли её как должное, естественную, как воздух.
Сентябрьский вечер окутывал сад золотистым светом. Марина сидела на крыльце, проверяя тетради, когда услышала радостные крики детей. Григорий возвращался с дежурства, и Варя с Егором, как всегда, бежали ему навстречу, наперегонки преодолевая дорожку от калитки. Он подхватил обоих, закружил, и их смех — чистый и беззаботный — растворился в вечернем воздухе.
Марина отложила тетради и залюбовалась этой картиной. Её взгляд скользнул по фотографиям на стене веранды: родители в археологической экспедиции — загорелые, счастливые, с горящими глазами первооткрывателей; она сама с дипломом; их свадебная фотография под яблоней; Егор и Варя в первый школьный день с огромными букетами и серьёзными лицами.
Григорий поднялся на крыльцо. Дети умчались в дом. Он сел рядом с Мариной, взял её за руку, нежно коснулся кольца, которое она не снимала все эти годы.
— Ты счастлива? — спросил он тихо.
Марина не ответила словами. Она просто посмотрела на детей, на залитый закатным солнцем сад, на яблони, склонившиеся под тяжестью плодов. И в её взгляде Григорий прочитал больше, чем могли бы выразить любые слова.
Яблоки падали в траву с тихим стуком. В этом звуке было что-то от метронома, отсчитывающего мгновения жизни — иногда горькой, иногда сладкой, как эти плоды, рождённые из весеннего цвета, летнего зноя, осенних дождей и зимнего сна.
Марина прижалась к плечу мужа и закрыла глаза. Она думала о странных путях судьбы, о том, как боль и радость сплетаются в единую нить жизни, о том, как из самых тяжёлых испытаний вырастают самые сладкие плоды. И о том, что настоящее счастье приходит не тогда, когда всё идеально, а когда ты принимаешь жизнь целиком — со всеми её тенями и светом — и находишь в себе силы любить её такой, какая она есть.
В саду яблони гнулись под тяжестью спелых плодов, как её собственная жизнь — под тяжестью даров, выстраданных и оттого особенно ценных.
---
Дорогие читатели, каждая яблоня в нашей жизни приносит свои плоды — иногда сладкие, иногда с горчинкой. История Марины и Григория — о выборах, которые мы делаем в самые трудные минуты, когда мир требует от нас больше, чем мы готовы отдать.
Что бы вы сделали на месте Марины, решившей кормить чужого ребёнка, рискуя привязаться к нему всем сердцем? Поступили бы вы, как Григорий, доверивший самое дорогое — свою дочь — женщине, которую едва знал? И где та грань между долгом и сердцем, за которой начинается настоящая семья?
Поделитесь своим мнением в комментариях: как бы вы поступили, оказавшись в подобной ситуации? Каждая ваша история — ещё одно яблоко в нашем общем саду человеческих судеб.
Если рассказ тронул вашу душу, поставьте лайк и поделитесь им с друзьями. Такие истории должны распространяться как круги по воде, напоминая, что в мире всегда есть место для доброты и мужества.
И не забудьте подписаться на наш канал. Впереди ещё много историй, которые ждут своего часа, чтобы прорасти в ваших сердцах, как семена яблонь в плодородной почве.
Спасибо, что были с нами под сенью этих яблонь.