– Кирюша, у меня сердце. Приезжай скорее.
Елена перевернулась на другой бок, стараясь не открывать глаза. Она знала, что если откроет, то увидит, как муж уже натягивает джинсы в полумраке спальни. Знала, что через пять минут он будет в машине, а она останется лежать одна, глядя в потолок до самого утра.
– Мам, а что случилось? Может, скорую вызвать?
Людмила Степановна на том конце провода тяжело дышала. Между вдохами умещались целые миры страдания и боли, казалось, еще секунда, и она упадет, не донеся телефон до дивана.
– Нет, нет скорую. Просто приезжай. Мне нужно, чтобы ты был рядом. У меня давление, наверное. И таблетки я не знаю, какие выпить. Ты же знаешь, после папиной смерти я совсем одна.
Кирилл посмотрел на жену. Елена лежала, отвернувшись, и по напряженной линии ее плеч он понял, что она не спит. Понял и то, что если он сейчас уедет, между ними снова встанет эта невидимая стена молчания, которую потом придется разбирать по кирпичику днями.
– Мам, уже половина второго ночи.
– Я знаю, который час. Но мне плохо. Если бы тебе было не важно, я бы не стала звонить.
Елена резко села в кровати и включила свет. Лицо у нее было бледное, под глазами темные круги. Последние полгода она плохо спала.
– Езжай, – сказала она тихо. – Все равно ведь поедешь.
– Лен, ну подожди...
– Езжай. Твоя мама ждет.
Она говорила спокойно, почти равнодушно, и это было хуже, чем если бы кричала. Кирилл застыл с телефоном у уха, мать продолжала что-то говорить, жаловаться на боль в груди, на одиночество, на то, что соседка Зинаида звонила сегодня три раза и расспрашивала, почему сын так редко приезжает.
– Мам, я приеду утром. Первым делом. Привезу твои таблетки, проверю давление.
– Утром я могу уже не проснуться.
Фраза повисла в воздухе. Кирилл закрыл глаза. Елена встала и, не глядя на него, вышла из спальни. Он услышал, как она наполняет чайник на кухне, как звякнула чашка.
– Хорошо, мам. Я выезжаю.
***
Первые два года их брака Елена старалась понравиться свекрови. Приносила пироги, помогала с уборкой, звонила просто так, чтобы узнать, как дела. Людмила Степановна принимала подарки с кислой улыбкой, выслушивала предложения о помощи и отвечала, что справляется сама, не привыкла быть обузой.
– Кирилл у меня всегда помогал, – говорила она, – еще с детства. Отец часто уезжал, и мы оставались вдвоем. Он мне и посуду мыл, и полы натирал. Правда, Кирюша?
Кирилл кивал, налегая на мамин пирог с капустой, и Елена видела, как светлеет его лицо, как он становится мягче, моложе что ли. Рядом с матерью он превращался в мальчика, который хочет заслужить одобрение.
А Людмила Степановна смотрела на невестку оценивающе и спрашивала между делом:
– Ты, Леночка, не готовишь капустный пирог? Кирюша его с детства любит. Я тебе рецепт дам, если хочешь.
Елена улыбалась и благодарила, хотя прекрасно готовила, и капустный пирог получался у нее ничуть не хуже. Но она уже понимала, что свекрови нужно не это. Людмиле Степановне нужно было оставаться незаменимой. Единственной, кто знает, как правильно.
Настоящая война началась, когда Елена забеременела.
– Рано вам еще, – сказала свекровь, когда они сообщили новость за семейным ужином. – Вы же только год как расписались. Надо пожить для себя, окрепнуть.
– Мама, нам уже по тридцать, – попробовал возразить Кирилл.
– Вот именно. Сначала надо квартиру получше купить. Детям нужно пространство. А у вас что? Однушка на окраине. И Ленка продолжать работать будет? С ребенком на руках? Кто сидеть будет?
Елена молчала, глядя в тарелку. Беременность сорвалась через три недели. Врачи сказали, что так бывает, организм не принял, ничего страшного, можно пробовать снова. Но Елена почему-то была уверена, что все дело в тех словах. В том холодном взгляде свекрови, в котором не было ни капли радости.
Кирилл утешал, обнимал, говорил, что они обязательно попробуют еще. А через неделю его мать попала в больницу с сердечным приступом.
– Видишь, что случилось, – говорила она сыну, лежа на больничной койке. – Я так переживала за вас. Думала, думала, не спала ночами. Вот и сердце не выдержало.
С тех пор приступы стали регулярными.
***
Кирилл вернулся под утро. Елена так и не заснула, сидела на кухне с остывшим чаем и смотрела в окно. Начинало светать, город просыпался, где-то внизу хлопали двери машин.
– Как она? – спросила Елена, не оборачиваясь.
– Нормально. Давление было повышенное. Я ей таблетку дал, посидел, пока не уснула.
– Врача вызывали?
– Зачем? Я же говорю, таблетку выпила и полегчало.
Елена повернулась к нему. Лицо мужа было серым от усталости, под глазами мешки, он выглядел старше своих тридцати трех.
– Кирилл, ей нужен врач. Если у нее действительно проблемы с сердцем, нужно обследование, а не таблетки наугад.
– Она не хочет к врачам.
– А ты настоял бы. Ты же сын.
– Лен, давай не будем сейчас. Я устал.
– А я не устала? Я каждую неделю жду, когда твоя мать снова позвонит среди ночи. Каждый раз думаю, что ты не вернешься до утра. Что наши выходные снова отменятся, потому что ей нужно картошку на даче посадить или шкаф передвинуть.
– Она одна, Лена. Совсем одна. Отец умер пятнадцать лет назад, друзей нет, только соседки. Я у нее единственный.
– И поэтому она может распоряжаться твоей жизнью? Нашей жизнью?
Кирилл сел напротив, взял ее руку. Елена не стала вырывать, хотя хотелось.
– Это не надолго. Пройдет время, она привыкнет, успокоится. Поймет, что у меня теперь своя семья.
– Три года прошло, Кирилл. Три года. Она не привыкает, ей не надо привыкать. Ей надо, чтобы ты был рядом. Только ты. Я для нее помеха.
– Не говори так.
– А как мне говорить? Она даже не скрывает. Когда я прихожу, она смотрит так, будто я украла у нее самое дорогое. И знаешь что? Может, так оно и есть.
Кирилл молчал. Потом встал, подошел к окну, посмотрел на рассвет.
– Я не могу бросить ее, Лен. Не могу. Она мне всю жизнь отдала. Когда отец умер, я был подростком. Она работала на двух работах, чтобы меня в институт отправить. Недоедала, недосыпала. Я помню, как она приходила вечером и падала на диван без сил. А я приносил ей чай и массировал ноги.
– Я знаю эту историю. Ты рассказывал.
– Значит, ты должна понимать.
Елена встала, подошла к нему, встала рядом. За окном разгоралось серое московское небо, тяжелое и низкое.
– Я понимаю, что она тебя вырастила. Понимаю, что ты ей благодарен. Но ты расплачиваешься за это всю жизнь. Ты отдаешь ей себя по кускам, а она все не может наесться.
– Ты жестоко.
– Я честно. И я устала, Кирилл. Очень устала.
***
Разговор с подругой Светой произошел через неделю. Они встретились в кафе возле работы, заказали кофе и пирожные, о которых Елена потом пожалела, потому что не могла есть.
– У тебя такой вид, будто ты месяц не спала, – сказала Света, внимательно глядя на подругу. – Что случилось?
Елена пожала плечами. Не хотелось говорить, не хотелось жаловаться, но слова сами лезли наружу, как гной из раны.
– Его мать опять звонила ночью. В третий раз за две недели.
– И что, сердце?
– Ага. Сердце, давление, одышка. В общем, весь набор. Кирилл примчался, она через час уже спала спокойно. Утром он ей позвонил, она говорит, что все прекрасно, даже в магазин сходила.
Света покачала головой, отпила кофе.
– Знаешь, у меня свекровь тоже такая была. Лет десять назад началось. То голова, то ноги, то спина. Муж каждый день после работы к ней мчался. Я уже думала, до развода дойдет.
– И что вы сделали?
– Врача вызвали. Настоящего, с обследованием. Она отбивалась, кричала, что не надо, что сама справится. Но мы настояли. Приехала участковая терапевт, померила давление, послушала сердце, посмотрела карту. И сказала прямо, при нас: "У вас, Антонина Ивановна, все показатели в норме. Вам нужно не скорую вызывать, а к психологу сходить. Потому что это у вас от одиночества и скуки".
– Что она ответила?
– Обиделась жутко. Неделю не разговаривала. Потом успокоилась. Звонить перестала. Поняла, что номер не пройдет.
Елена задумалась. Может, и правда стоит попробовать. Но Кирилл ни за что не согласится. Для него мать святое.
– А если она действительно больна? – спросила она тихо.
– Тогда ей тем более нужен врач. Лен, подумай сама. Если у человека действительно проблемы с сердцем, он лежит в больнице, его обследуют, лечат. А не вызывает сына каждую неделю ночью, чтобы тот посидел рядом и подержал за руку.
***
Этим же вечером Елена попыталась поговорить с мужем. Она приготовила ужин, накрыла на стол, даже свечи зажгла. Хотела создать атмосферу, чтобы разговор получился спокойным.
– Кирилл, нам надо поговорить о твоей маме.
Он насторожился сразу. Вилка замерла на полпути ко рту.
– Что о ней?
– Я думаю, ей нужен врач. Настоящее обследование. Если у нее проблемы с сердцем...
– У нее проблемы с сердцем, – перебил он. – Врачи в больнице говорили. После того первого приступа.
– Какие врачи? Ты же сам говорил, что диагноза никакого не ставили. Сказали, что стресс.
– Ну вот видишь. Стресс. Значит, ей плохо.
– Тогда пусть пойдет к психологу.
Кирилл отложил вилку, посмотрел на жену так, будто она предложила что-то немыслимое.
– К психологу? Ты серьезно? Моя мать не сумасшедшая.
– Я не говорю, что она сумасшедшая. Но ей одиноко, тяжело. Психолог помог бы ей разобраться, найти какие-то занятия, интересы.
– У нее есть интересы. Дача, дом, я.
– Вот именно. Ты.
Повисла тишина. Свечи мерцали, отбрасывая тени на стены. Еда на тарелках остывала.
– Ты хочешь сказать, что я виноват? – голос Кирилла стал жестким.
– Я хочу сказать, что твоя мать использует тебя как смысл жизни. Ты для нее не сын, а функция. Она звонит, ты приезжаешь. Она жалуется, ты утешаешь. Она требует внимания, ты все бросаешь.
– Она меня вырастила!
– И я благодарна ей за это! Но это не значит, что ты должен отдать ей свою жизнь. Нашу жизнь.
Кирилл встал из-за стола. Лицо у него было красное, на шее вздулись вены.
– Ты просто ревнуешь.
– К своей свекрови? Серьезно?
– Да, ревнуешь! Тебе не нравится, что я уделяю ей время. Что я люблю ее. Что я забочусь.
– Мне не нравится, что ты забыл о собственной жене! – Елена тоже встала, голос ее сорвался на крик. – Когда мы последний раз были вместе? Когда ты обнимал меня просто так, не потому что я сама попросила? Когда мы ходили в кино, гуляли, разговаривали ни о чем? Все наши разговоры только о ней. О том, что ей купить, куда свозить, что починить. Я устала быть третьей лишней в собственном браке!
– Если тебе так тяжело, может, не надо было вообще замуж выходить!
Слова упали между ними, как удар. Елена замерла, глядя на мужа. Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. И в этот момент она вдруг поняла, что проиграла. Что его мать уже победила.
– Может, и не надо было, – сказала она тихо и вышла из комнаты.
***
Людмила Степановна сидела у окна и смотрела на двор. Напротив, у подъезда, молодая мать возилась с коляской, старалась затащить ее в дверь. Раньше Людмила Степановна обязательно помогла бы, но сейчас не хотелось. Не хотелось смотреть на чужое счастье, на эти розовые щечки младенца, на улыбку матери.
Она вспомнила, как сама катала такую коляску, тридцать три года назад. Кирюша был таким хорошеньким, спокойным ребенком. Почти не плакал, ел с аппетитом, спал по расписанию. Все соседки завидовали. "Золотой ребенок", говорили. И правда, золотой. Ее единственный, ее смысл жизни.
Муж умер, когда Кириллу было восемнадцать. Инфаркт, прямо на работе. Даже попрощаться не успели. Людмила Степановна тогда думала, что не переживет. Но выстояла. Ради сына. Работала на двух работах, чтобы в институт отправить. Продала папины часы, отложила на черный день деньги. Ему только лучшее. Ему все.
А потом появилась эта Елена.
Людмила Степановна с первого взгляда поняла, что ничего хорошего не будет. Тихая, правильная, улыбается, а глазами смотрит оценивающе. Будто проверяет, годится ли свекровь для ее планов. И Кирюша на нее смотрел как-то не так. Влюбленно что ли. Будто она одна на свете.
– Мам, это Лена, – сказал тогда сын, и по его голосу Людмила Степановна поняла, что уже поздно. Что его уже потеряла.
Но она не сдалась. Не сдается же мать просто так. Она начала бороться. Тихо, без скандалов. Звонила чаще, просила помочь. То лампочку вкрутить, то в магазин съездить. Кирилл приезжал всегда. Хороший мальчик, не бросит мать.
А когда они поженились, Людмила Степановна поняла, что нужны более серьезные меры. И вспомнила, как одна знакомая жаловалась на сердце, и сын из Питера примчался. Бросил все и приехал. Потому что мать святое.
Первый раз она попробовала, когда Кирилл сказал, что они с Еленой едут отдыхать на море. Позвонила вечером, перед самым отъездом. Нажала на грудь, задышала тяжело, пожаловалась на боль.
– Кирюша, мне плохо. Сердце болит. Не могу встать.
Он примчался через полчаса. Отпуск отменили. Елена молчала, но Людмила Степановна видела ее взгляд. Знала, что невестка все поняла. Но что она сделает? Ничего. Потому что если скажет, будет выглядеть черствой.
И Людмила Степановна была права. Елена молчала.
***
Прошло еще два месяца. Кирилл метался между женой и матерью, как маятник. Елена почти не разговаривала с ним, ходила молчаливая, бледная. По ночам он слышал, как она плачет в ванной, но не знал, что сказать. Какие слова найти.
Мать звонила все чаще. Уже не только ночью, но и днем. На работе, в обед, вечером. Всегда был повод. То ей привезти продуктов, то проводить до поликлиники, то просто поговорить, потому что одной страшно.
– Мне иногда кажется, что я не проснусь, – говорила она. – Лягу спать и не проснусь. И никто не узнает. Соседи через неделю забьют тревогу, когда запах пойдет.
– Мам, не говори так.
– А что я говорю? Правду. Я старая, больная, никому не нужная.
– Ты мне нужна.
– Твоей жене я не нужна. Она меня ненавидит.
– Лена тебя не ненавидит.
– Конечно, ты ее защищаешь. Ты же с ней живешь. А я тут одна, как собака.
Кирилл вздыхал и ехал. Всегда ехал.
Елена смотрела на него, и в ее глазах появлялось что-то холодное, отстраненное. Она больше не пыталась удержать. Не просила остаться. Просто кивала и отворачивалась.
Однажды вечером она сказала:
– Я беременна.
Кирилл оторвался от ноутбука, уставился на жену.
– Что?
– Беременна. Два месяца.
Он вскочил, обнял ее, закружил по комнате. Елена не улыбалась.
– Почему ты не радуешься? – спросил он.
– Потому что боюсь.
– Чего?
– Твоей матери. Что она снова скажет. Что опять будет приступ. Что ты выберешь ее, а не нас.
Кирилл сел, взял жену за руки.
– Лен, клянусь. Клянусь, что на этот раз все будет по-другому. Я буду рядом. Я не уеду. Что бы ни случилось.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
– Посмотрим, – сказала тихо.
***
Людмила Степановна узнала о беременности невестки через неделю. Кирилл приехал сам, радостный, сияющий. Села напротив, налила чай.
– Мам, у нас новость.
– Какая? – она уже знала. По его лицу, по этой дурацкой улыбке.
– Лена беременна. Ты скоро будешь бабушкой.
Людмила Степановна молчала. Чашка дрожала в ее руках. Бабушкой. Значит, все. Значит, конец. Теперь он точно будет принадлежать не ей. Теперь в его жизни появится ребенок, и Елена окончательно победит.
– Ты что, мам? Ты не рада?
Она подняла на него глаза, и Кирилл увидел в них такую боль, что испугался.
– Рада, – выдавила она. – Конечно, рада. Просто устала я. Сердце опять пошаливает.
– Может, к врачу съездим?
– Зачем? Врачи ничего не сделают. Старость не лечится.
Она встала, прошла к окну. Кирилл сидел за столом, не зная, что говорить.
– Значит, теперь ты совсем приезжать не будешь, – сказала она, не оборачиваясь. – Ребенок, жена. Тебе будет не до матери.
– Мам, что ты говоришь. Конечно, буду приезжать.
– Когда? Между кормлениями и памперсами? Ты уже сейчас приезжаешь раз в неделю, а раньше каждый день был.
– Мам, у меня жена, работа.
– И мать, которая тебя вырастила. Которая все для тебя отдала. – Она обернулась, и по щекам ее текли слезы. – Я ведь могла снова замуж выйти. После папиной смерти были предложения. Хорошие мужчины, обеспеченные. Но я отказалась. Ради тебя. Чтобы чужой человек в доме не появился. Чтобы ты рос с матерью.
– Я знаю, мам. Я помню.
– А теперь ты меня бросаешь. Меняешь на них.
– Я никого не бросаю! – Кирилл тоже встал. – Это моя семья, моя жена, мой ребенок. Неужели ты не понимаешь?
– Понимаю, – она вытерла слезы. – Понимаю, что я больше не нужна.
– Господи, ну хватит! – он сорвался. – Хватит этих манипуляций! Хватит давить на жалость!
Людмила Степановна замерла. Впервые за все годы сын повысил на нее голос. Впервые посмел возразить.
– Уходи, – сказала она тихо. – Уходи к своей жене. Не смей приходить больше.
– Мам...
– Уходи! Мне плохо! Сердце!
Она схватилась за грудь, согнулась. Кирилл бросился к ней, усадил на диван, достал таблетки. Руки тряслись. Мать задышала тяжело, хрипло, лицо побелело.
– Сейчас, мам, сейчас. Вот, выпей.
Она выпила, закрыла глаза. Кирилл сидел рядом, держал ее за руку. Через десять минут дыхание выровнялось. Она открыла глаза, посмотрела на сына.
– Извини, – прошептала. – Я не хотела. Просто боюсь потерять тебя.
– Ты меня не потеряешь, – он обнял ее. – Никогда не потеряешь.
***
Домой Кирилл вернулся поздно. Елена сидела на кухне с книгой, но он видел, что не читает. Страница была одна и та же все время.
– Как она? – спросила жена, не поднимая глаз.
– Нормально. Был приступ, но я дал таблетку.
– Когда ты ей наконец скажешь, что нужен врач?
– Лен, не надо.
– Нет, надо! – она бросила книгу на стол. – Надо, Кирилл! Потому что это больше невозможно! Она симулирует! Неужели ты не видишь?
– Откуда ты знаешь, что она симулирует?
– Потому что каждый раз у нее приступ, когда ты нужен мне! Когда мы собираемся куда-то ехать! Когда я прошу тебя побыть дома! Это не совпадение!
– Ты больная, – сказал Кирилл, и голос его был ледяным. – Ревнивая, злая, больная.
Елена побледнела. Встала, подошла к нему.
– Знаешь что, Кирилл? – голос ее дрожал. – Выбирай. Прямо сейчас. Или я, или она. Потому что я больше не могу так жить.
– Ты ставишь мне ультиматум? Серьезно?
– Ставлю. Потому что если ты не выберешь, я выберу за тебя. И выберу себя.
– И что, уйдешь? Беременная?
– Уйду. Лучше одной с ребенком, чем в браке втроем, где я лишняя.
Кирилл смотрел на жену. Она стояла перед ним, маленькая, худая, с животом, который едва заметен под футболкой. И он вдруг понял, что она не шутит. Что она действительно уйдет.
– Я не могу бросить мать.
– Я не прошу ее бросить. Я прошу выставить границы. Сказать ей, что у тебя своя жизнь. Что ты будешь приезжать, но не каждый раз, когда она позвонит. Что ты будешь помогать, но не забывая о собственной семье.
– Она не поймет.
– Пусть не поймет. Это не ее выбор.
Кирилл молчал долго. Потом кивнул.
– Хорошо. Я попробую.
***
Разговор с матерью случился на следующий день. Кирилл приехал утром, привез продуктов. Людмила Степановна обрадовалась, заулыбалась.
– Кирюша, как хорошо, что ты приехал! Я думала, ты на меня обиделся.
– Не обиделся, мам. Но мне надо с тобой поговорить.
Она насторожилась. По его тону, по выражению лица поняла, что ничего хорошего не будет.
– Давай на кухню. Я чай заварю.
Они сели за стол. Кирилл достал из пакета хлеб, молоко, колбасу. Людмила Степановна разливала чай, руки дрожали.
– Мам, мне кажется, тебе нужно сходить к врачу.
– Зачем?
– Чтобы проверить сердце. Сделать кардиограмму, УЗИ. Понять, что происходит.
– У меня все нормально с сердцем.
– Тогда почему приступы?
Она отпила чай, не глядя на него.
– От стресса. От переживаний.
– Мам, я не могу каждый раз бросать все и приезжать. У меня жена, работа. Скоро ребенок родится.
– Значит, ты меня бросаешь.
– Я не бросаю! – Кирилл сжал кулаки. – Я буду приезжать. Два раза в неделю. Буду звонить каждый день. Буду помогать. Но я не могу быть рядом постоянно.
– А если мне плохо? Если сердце прихватит?
– Вызывай скорую.
– Скорую? – она засмеялась горько. – Чужих людей? Вместо родного сына?
– Да, скорую! Потому что они врачи! Они знают, что делать! А я не знаю! Я не могу лечить тебя таблетками наугад!
Людмила Степановна встала, прошла к окну. Плечи ее тряслись.
– Уходи, – сказала она.
– Мам...
– Уходи. Не нужен ты мне такой. Холодный, чужой. Иди к своей жене. Живите там втроем счастливо. Только меня забудьте.
Кирилл тоже встал. Подошел к матери, коснулся ее плеча.
– Я не хочу тебя забывать. Я хочу, чтобы ты была частью нашей жизни. Бабушкой для моего ребенка. Но ты должна понять, что у меня своя семья.
– Я не часть твоей жизни, – она обернулась, лицо в слезах. – Я твоя мать. Я тебя родила, выкормила, вырастила. Я имею право на твое время.
– Имеешь. Но не на всю мою жизнь.
Они стояли, глядя друг на друга. И Людмила Степановна вдруг поняла, что проиграла. Что сын действительно уходит. Что Елена победила.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Приезжай два раза в неделю. Если тебя это устраивает.
Кирилл обнял ее, она не ответила. Стояла, деревянная, холодная.
***
Две недели Людмила Степановна не звонила. Кирилл сам приезжал, как обещал, по вторникам и пятницам. Привозил продукты, помогал по дому, разговаривал. Мать была подчеркнуто вежлива, спокойна. О Елене не спрашивала. О ребенке тоже.
Елена понемногу оттаивала. Снова начала улыбаться, разговаривать. Они гуляли по вечерам, обсуждали имена для ребенка, покупали вещи.
– Видишь, все наладилось, – сказал Кирилл однажды вечером, обнимая жену.
– Посмотрим, – ответила она. – Не верю я в эту тишину.
И она оказалась права.
Звонок раздался в субботу, в три часа ночи. Кирилл спал так крепко, что не услышал. Проснулась Елена, потрясла мужа за плечо.
– Кирилл, телефон.
Он схватил трубку, еще не понимая, что происходит.
– Алло?
– Кирюша, – голос матери был слабым, прерывистым. – Мне плохо. Очень плохо. Сердце. Приезжай.
Кирилл сел в кровати, протер глаза.
– Мам, вызови скорую.
– Не надо скорую. Мне нужен ты.
– Мам, я приеду утром. Но сейчас вызови скорую. Пожалуйста.
– Утром я могу не дожить.
Елена села рядом, взяла мужа за руку. Посмотрела ему в глаза.
– Не езжай, – прошептала. – Пожалуйста.
Кирилл смотрел на жену. Потом на телефон, из которого доносился тяжелый голос матери.
– Кирюша, пожалуйста. Мне страшно. Я умираю.
И тогда он принял решение.
– Мам, я вызову тебе скорую. Сейчас же. А сам приеду утром.
– Что? Ты не приедешь?
– Приеду утром. А сейчас тебе нужна медицинская помощь.
– Ты меня бросаешь! В такой момент! Когда мне плохо!
– Я не бросаю. Я вызываю скорую. Они будут через десять минут.
– Не смей!
– Прости, мам.
Он положил трубку. Руки тряслись. Набрал номер скорой, назвал адрес, объяснил ситуацию. Потом снова позвонил матери, но она не брала трубку.
– Господи, – он зажал лицо руками. – Что я наделал.
Елена обняла его.
– Ты поступил правильно.
– А если ей действительно плохо? Если она умрет?
– Не умрет. Приедет скорая, проверят, помогут.
Но Кирилл не мог успокоиться. Ходил по квартире, смотрел в телефон. Через полчаса позвонил сам.
– Мама приступ закончился, – ответил чужой мужской голос. – Бригада скорой. Ваша мать в стабильном состоянии.
– Что с ней?
– Давление повышено, тахикардия. Но ничего критического. Мы рекомендуем пройти обследование у кардиолога. А вообще, молодой человек, вашей матери нужно не скорую вызывать каждую неделю, а к врачу сходить. И, возможно, к психологу.
– Спасибо, – выдохнул Кирилл и положил трубку.
Елена стояла в дверях.
– Ну что?
– Все нормально. Врачи говорят, ничего серьезного.
– Я же говорила.
Кирилл сел на диван, закрыл лицо руками. Елена подошла, села рядом, обняла.
– Ты молодец, – сказала она. – Знаю, как тебе тяжело. Но ты сделал правильно.
Он не ответил. Только крепче сжал ее руку.
***
Утром Кирилл приехал к матери. Она сидела на кухне, бледная, с красными от слез глазами. Когда увидела сына, отвернулась.
– Зачем приехал?
– Мама, прости.
– Прости? – она засмеялась. – Ты вызвал мне скорую. Чужих людей. Они меня осматривали, расспрашивали, говорили, что я симулирую. При соседях. Теперь весь подъезд говорит, что я притворяюсь.
– Врачи говорили, что тебе нужно обследование.
– Мне ничего не нужно! – она повысила голос. – Мне нужен был ты! Рядом! А ты предпочел остаться с женой!
– Мама, я не могу каждый раз приезжать ночью. У меня семья.
– У тебя была семья! – она встала, подошла к нему. – Я была твоей семьей! Пока она не появилась! Эта твоя Елена! Она тебя у меня отняла!
– Лена ничего не отнимала.
– Отняла! Я вижу, как ты на меня смотришь теперь! Как чужой! Холодный! Раньше ты за мной ухаживал, заботился! А теперь график составил! Два раза в неделю! Как к начальнику на прием!
Кирилл молчал. Не знал, что сказать.
– Я не хочу так, мам. Я хочу, чтобы ты была счастлива.
– Счастлива? – она засмеялась сквозь слезы. – Как я могу быть счастлива, когда сын от меня отказался?
– Я не отказывался!
– Отказался! Когда мне было плохо, ты остался с женой! Ты выбрал ее!
– Я выбрал нас обоих! Я вызвал скорую, чтобы тебе помогли! Чтобы врачи проверили!
– Мне не нужны врачи! Мне нужен ты!
Они стояли друг напротив друга, задыхаясь, как после бега. И вдруг Людмила Степановна схватилась за грудь, согнулась.
– Опять, – выдохнула. – Опять сердце.
Кирилл не двинулся. Стоял, глядя на мать, и что-то внутри него переломилось.
– Мам, хватит.
– Что?
– Хватит притворяться.
Людмила Степановна выпрямилась. Лицо ее было белым.
– Что ты сказал?
– Я сказал, хватит. Если тебе действительно плохо, скорая приедет за пять минут. Я вызову прямо сейчас. Но если ты симулируешь, если ты просто хочешь, чтобы я остался, то прости, мам. Это не сработает.
Она молчала. Потом медленно опустилась на стул.
– Значит, ты мне не веришь.
– Я не знаю, чему верить. Врачи говорят, что у тебя все нормально. Что тебе нужно обследование, а не скорая. Но ты отказываешься идти к врачу.
– Потому что знаю диагноз. Старость. Одиночество.
– Мам, ты не одинока. Я приезжаю, звоню. У тебя есть соседи, знакомые.
– У меня есть сын, который меня предал.
Кирилл вздохнул. Подошел, сел напротив.
– Я тебя не предавал. Я просто вырос. У меня жена, скоро будет ребенок. Я не могу всю жизнь быть твоим маленьким мальчиком.
– Я этого не прошу.
– Просишь. Каждым звонком, каждым приступом. Ты хочешь, чтобы я был только твоим. Чтобы никто другой не имел права на мое время и внимание.
Людмила Степановна молчала. Потом тихо сказала:
– Уходи.
– Мам...
– Уходи. Приезжай по расписанию. Два раза в неделю. Я не буду больше звонить. Не буду просить. Живи своей жизнью.
Кирилл встал. Хотел обнять мать, но она отстранилась.
– До свидания, мам.
Она не ответила. Сидела, глядя в окно, и слезы текли по ее щекам.
Прошло три месяца. Кирилл приезжал к матери по вторникам и пятницам. Она встречала его вежливо, спокойно. Готовила обед, расспрашивала о работе, о Елене. Но между ними была стена. Невидимая, но ощутимая.
Елена родила в начале мая. Девочку. Назвали Соней. Кирилл позвонил матери из роддома, пригласил приехать.
– Спасибо, – сказала Людмила Степановна. – Но я плохо себя чувствую. Приеду, когда окрепну.
Она не приехала ни через неделю, ни через месяц. Кирилл привозил фотографии, рассказывал, какая дочка замечательная. Мать смотрела, кивала, но глаза ее оставались холодными.
– Мам, ну приезжай хоть раз. Соня уже улыбается. Ты ее даже не видела толком.
– Приеду. Когда-нибудь.
***
Настоящая встреча произошла через полгода. Кирилл привез дочку сам, без предупреждения. Просто взял ребенка, посадил в машину и поехал.
Людмила Степановна открыла дверь, увидела сына с коляской на пороге и замерла.
– Привет, мам. Это Соня. Твоя внучка.
Она молчала. Смотрела на розовый конверт, на крошечное личико, на синие глаза, такие же, как у Кирилла в детстве.
– Можно войти? – спросил он.
Людмила Степановна кивнула, отступила. Кирилл внес коляску, разделся, взял дочку на руки.
– На, подержи.
Мать отступила.
– Я не умею.
– Научишься. Давай.
Он протянул ей ребенка. Людмила Степановна медленно взяла внучку, прижала к себе. И что-то внутри нее сломалось. Она заплакала, беззвучно, глядя на маленькое личико.
– Похожа на тебя, – прошептала.
– На нас обоих.
Они сидели на кухне, Соня спала у бабушки на руках. Людмила Степановна гладила ее по головке, и слезы все текли и текли.
– Прости меня, – сказала она тихо.
– За что, мам?
– За все. За то, что не отпускала. За то, что пыталась удержать. За приступы эти дурацкие.
Кирилл взял ее за руку.
– Я понимаю, мам. Тебе было тяжело. Одной.
– Это не оправдание. Я чуть не разрушила твою семью. Чуть не потеряла тебя совсем.
– Не потеряла. Я здесь.
Людмила Степановна посмотрела на сына.
– Я записалась к психологу. Хожу уже месяц. Она помогает. Говорит, что мне нужно было отпустить тебя давно. Еще когда ты в институт поступил. Но я не могла. Боялась остаться одна.
– А теперь?
– А теперь понимаю, что одиночество, это не когда сын редко приезжает. Одиночество, это когда ты сам от всех отгородился. Когда построил стены и сидишь за ними.
Соня зашевелилась, открыла глазки. Посмотрела на бабушку и улыбнулась.
– Смотри, она мне улыбнулась, – Людмила Степановна тоже улыбнулась сквозь слезы.
– Она тебя любит.
– Откуда ты знаешь? Она меня видит впервые.
– Дети чувствуют. Она знает, что ты ее бабушка.
Они сидели молча, и впервые за много месяцев между ними было спокойно. Не было напряжения, страхов, манипуляций. Просто мать, сын и внучка.
– Приезжай к нам на этой неделе, – сказал Кирилл. – На ужин. Елена будет рада.
– Правда?
– Правда. Она просила передать привет. И сказала, что хочет научиться печь твой капустный пирог.
Людмила Степановна засмеялась.
– Мой пирог? Зачем?
– Потому что хочет. И потому что ты его лучше всех печешь.
– Хорошо, – она кивнула. – Приеду. Привезу рецепт.
Кирилл обнял мать и дочку. Сидел так, чувствуя, как что-то болезненное внутри наконец отпускает.
***
Вечером того же дня Людмила Степановна сидела на кухне и смотрела в окно. На столе лежала записная книжка с рецептами, открытая на странице с капустным пирогом. Она взяла ручку, хотела что-то дописать, но передумала.
Взяла телефон, набрала номер подруги Зинаиды.
– Зин, привет. Слушай, а ты говорила, в клубе ветеранов танцы по четвергам? Можно с тобой?
На том конце засмеялись.
– Людка, ты серьезно? Ты же отказывалась.
– Была дурой. Теперь хочу попробовать.
– Конечно, можно! Приходи в четверг, в шесть вечера. Только туфли удобные надень.
– Надену.
Она положила трубку, улыбнулась. За окном садилось солнце, окрашивая небо в розовый. Где-то внизу играли дети, смеялись женщины, лаяла собака.
Жизнь продолжалась. И может быть, думала Людмила Степановна, может быть, еще не все потеряно. Может быть, еще можно начать жить не чужой жизнью, а своей.
Она встала, подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Шестьдесят два года. Седые волосы, морщины. Но глаза живые. И сердце, это проклятое сердце, билось ровно и спокойно.
Без приступов.
***
В субботу Людмила Степановна приехала к сыну. Взяла такси, не стала просить везти. Поднялась сама, позвонила в дверь.
Открыла Елена. Увидела свекровь с пирогом в руках и замерла.
– Здравствуй, Леночка.
– Здравствуйте.
Они стояли, глядя друг на друга. Потом Людмила Степановна протянула пирог.
– Это тебе. Капустный. Рецепт внутри, на бумажке.
Елена взяла пирог, и на глазах ее выступили слезы.
– Спасибо.
– Это мне спасибо. За то, что терпела. За то, что не бросила его. За то, что любишь.
Кирилл вышел из комнаты с Соней на руках.
– Мам, привет! Проходи.
Людмила Степановна вошла, разделась. Елена понесла пирог на кухню, а Кирилл передал мать дочку.
– Подержи, а я стол накрою.
Людмила Степановна взяла внучку, прижала к себе. Соня посмотрела на нее своими синими глазами и улыбнулась.
– Ты такая красивая, – прошептала бабушка. – Как папа твой. Только счастливее будь. И свободнее.
На кухне звенела посуда, Кирилл с Еленой о чем-то разговаривали, смеялись. А Людмила Степановна стояла с внучкой на руках и чувствовала, как внутри что-то меняется. Как отпускает страх, одиночество, боль.
Она больше не нужна сыну так, как раньше. Он вырос, отделился, стал своим. Но она все еще важна. Не как смысл жизни, а как мать. Просто мать. И этого достаточно.
– Мам, иди к столу, – позвал Кирилл.
– Иду.
Она отдала Соню Елене, села за стол. Кирилл разливал чай, Елена резала пирог, девочка лежала в кроватке рядом и что-то гулила.
И Людмила Степановна вдруг поняла, что это и есть счастье. Не когда ты в центре чужой жизни, а когда ты рядом. Просто рядом.
– За нас, – сказал Кирилл, поднимая чашку.
– За нас, – повторила Елена.
– За семью, – добавила Людмила Степановна.
Они чокнулись чашками, и в окно лился теплый майский свет.