В квартире на Пречистенке пахло не тоской, а дорогим парфюмом и крепким кофе — запахами жизни, к которой Андрей привык. Марина смотрела, как муж методично укладывает в кожаный чемодан свои итальянские костюмы. Каждое движение было выверено, почти хирургически точно. Двадцать лет совместной жизни сворачивались в аккуратные рулоны ткани и укладывались в темноту багажа.
Марина сидела в кресле, прикрыв ноги пледом, хотя в комнате было душно. Болезнь, начавшаяся два года назад с легкого тремора и одышки, превратила некогда блестящего адвоката в тень самой себя. Ее пальцы, когда-то порхавшие по клавишам рояля, теперь судорожно сжимали край шерстяной ткани.
— Ты даже не посмотришь на меня? — ее голос прозвучал тише, чем она планировала.
Андрей замер, но лишь на секунду. Он застегнул молнию отделения для галстуков и выпрямился. В свои сорок пять он выглядел безупречно: седина на висках лишь добавляла ему веса, а регулярные походы в зал делали фигуру атлетичной. Он был на пике. Она — на закате.
— Я смотрел на тебя последние два года, Марина, — холодно ответил он, наконец повернувшись. — И знаешь, что я видел? Таблетки на завтрак, жалобы на обед и тишину на ужин. Я видел, как наша квартира превращается в филиал геронтологического центра.
— Мы клялись... — начала она, но он перебил её взмахом руки.
— Клятвы дают в порыве романтического безумия, когда кажется, что море по колено. Но реальность, дорогая, — это не стихи. Реальность — это когда я прихожу домой после тяжелых переговоров, хочу выпить бокал вина и посмеяться, а встречаю запах лекарств и твой укоризненный взгляд. Ты стала обузой. Тяжелой, неповоротливой гирей на моих ногах.
Марина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не с резким треском, а с тихим всхлипом, как лопается старая струна.
— Обузой? — прошептала она. — Двадцать лет, Андрей. Я строила твою карьеру. Я терпела твои задержки, твои кризисы, твои интрижки, о которых знала, но молчала. Я была твоим тылом.
— И за это я тебе благодарен. Но ты же не думала, что я похороню себя заживо вместе с тобой? — Андрей подошел ближе, и в его глазах Марина не увидела ни капли сожаления. Только раздражение, как будто он объяснял нерадивому сотруднику простую истину. — У меня есть право на праздник. На жизнь, которая искрится, а не затухает.
Он выдержал паузу, вынимая из кармана телефон. На экране всплыло уведомление — фотография молодой женщины на фоне залитого солнцем пляжа. Юля. Марина знала это имя. Помощница из его новой фирмы, которой едва исполнилось двадцать пять.
— Юля дает мне энергию, — продолжал Андрей, и его голос потеплел, что было больнее любого удара. — Она легкая. Она здоровая. С ней я чувствую, что мне снова тридцать. С ней не нужно обсуждать дозировку препаратов или записываться к мануальщику. Пойми, Марина, здоровая любовница — это жизнь. А больная жена — это медленная смерть для нас обоих. Я выбираю жизнь.
Он подхватил чемодан. В прихожей глухо стукнула дверь. Ключи, которые он оставил на консоли, звякнули, будто ставя точку в конце длинного и теперь уже бессмысленного предложения.
Марина осталась в тишине. Света из окна не хватало, чтобы разогнать сумерки, сгущавшиеся в углах. Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. Но в этой дрожи теперь была не только болезнь, но и ярость, о которой она давно забыла.
Двадцать лет коту под хвост? Возможно. Но если он думал, что она — это просто старый шкаф, который можно выбросить на помойку, он очень плохо знал женщину, которая эти двадцать лет создавала его мир.
Тишина, воцарившаяся в квартире после ухода Андрея, была не мирной, а удушливой. Марина сидела неподвижно, глядя на то место в прихожей, где еще минуту назад стоял его чемодан. В голове набатом стучали слова: «Здоровая любовница лучше...». Это было не просто предательство, это была ампутация. Он отсек её от своей жизни, как пораженную гангреной конечность, даже не потрудившись наложить швы.
Первый приступ паники накрыл её через час. Марина потянулась за ингалятором, но пальцы не слушались. Она уронила пластиковый флакон, и тот закатился под массивный дубовый комод — подарок Андрея на их пятнадцатую годовщину.
— Дыши, Марина. Просто дыши, — шептала она себе, чувствуя, как нехватка кислорода превращает комнату в плывущее марево.
С трудом добравшись до кухни, она выпила воды. Ледяная влага немного привела её в чувство. Нужно было что-то делать. Жизнь, пусть и поломанная, требовала бытовых решений. Она подошла к секретеру, где хранились общие документы. Андрей всегда занимался финансами, а она, доверяя ему безраздельно, лишь ставила подписи там, где он указывал.
Марина открыла папку с выписками и замерла. Её зрение, затуманенное болезнью, отказывалось верить цифрам. Счета, которые раньше казались бездонными, были практически пусты. Последние полгода Андрей методично выводил средства. Но самое страшное ждало её внизу стопки: уведомление из банка о залоге квартиры.
Он не просто ушел. Он заложил их общую крепость, чтобы инвестировать в «новый проект», который, как она теперь понимала, носил имя Юля и имел длинные ноги и ослепительную улыбку. Срок погашения крупного транша истекал через две недели. Если деньги не поступят, банк выставит квартиру на торги.
— Ты не мог так поступить... — выдохнула она, и в этот момент её телефон, оставленный в гостиной, запел старую мелодию.
Звонил номер, не занесенный в книгу, но странно знакомый. Марина ответила не сразу, боясь услышать голос коллектора или секретаря Андрея.
— Слушаю, — голос её дрожал.
— Марина Александровна? — мужской голос был густым, с легкой хрипотцой, которую не стерли годы. — Это Павел. Павел Левин. Помнишь такого?
Сердце Марины пропустило удар. Павел. Её первая любовь, человек, от которого она ушла к «перспективному и амбициозному» Андрею двадцать два года назад. Павел тогда был простым врачом-интерном, без гроша за душой, но с глазами, в которых светилось целое небо. Андрей же предложил ей стабильность и блеск. Она выбрала блеск.
— Паша? — она присела на край дивана. — Откуда... зачем ты звонишь?
— Я узнал о твоем диагнозе, — просто сказал он. — У нас в клинике — я теперь руковожу отделением неврологии в Центре Алмазова — проводят исследования по твоему профилю. Есть новые протоколы. Я искал тебя месяц, Марина. Твой муж... Андрей, кажется? Он не давал мне твоих контактов, говорил, что ты в частной клинике за границей и не хочешь никого видеть.
Марина закрыла глаза, и слеза, горячая и едкая, скатилась по щеке. Андрей врал даже здесь. Он изолировал её от возможности лечения, от старых друзей, создавая вокруг неё вакуум, в котором она должна была тихо исчезнуть, не мешая его «празднику».
— Он ушел от меня, Паша. Сегодня. Совсем.
На том конце провода воцарилась тяжелая пауза. Марина почти слышала, как Павел сжимает кулаки.
— Где ты? — коротко спросил он.
— Дома. Но скоро у меня не будет и дома. Он заложил квартиру.
— Никуда не уходи. Я буду через сорок минут. И, Марина... — голос Павла стал мягче. — Больше никто не назовет тебя обузой. Слышишь? Никогда.
Когда она положила трубку, в душе затеплился крошечный огонек. Это не было прощением или надеждой на любовь — слишком много воды утекло. Это было предчувствие справедливости.
Марина встала и подошла к зеркалу. Из него на неё смотрела бледная женщина с впалыми щеками и потухшим взглядом. Она взяла помаду — ту самую, ярко-красную, которую Андрей называл «слишком вульгарной для больной женщины» — и уверенным, хоть и слегка неровным движением обвела губы.
Она вспомнила, кем была до него. Лучшим юристом курса. Женщиной, которая могла развалить любое сфабрикованное дело. Андрей думал, что её болезнь — это слабость. Он забыл, что загнанный в угол зверь опаснее всего, а женщина, которой нечего терять, — это стихийное бедствие.
В дверь позвонили. Это не мог быть Павел — прошло всего десять минут. Марина подошла к глазку. На лестничной площадке стоял курьер с огромной корзиной цветов.
— Доставка для Марины Александровны, — бодро крикнул он через дверь.
Она открыла. В корзине среди белоснежных лилий лежала записка. Почерк Андрея, размашистый и самоуверенный: «Прости за резкость, но так честнее. Документы на развод пришлет мой адвокат в понедельник. Оставь ключи консьержу до конца месяца. Юля хочет обновить интерьер, пока мы будем в Ницце».
Марина взяла записку, медленно разорвала её на мелкие клочки и бросила в корзину с лилиями.
— Ниццы не будет, Андрей, — произнесла она в пустоту коридора. — Будет суд. И поверь, на этом «празднике» ты будешь главным блюдом.
Она услышала, как внизу взвизгнули тормоза машины. Павел приехал. Теперь у неё был союзник, который знал не только как лечить тело, но и как восстанавливать справедливость. Глава её жизни под названием «Жена Андрея» была закончена. Начиналась глава «Марина: Возвращение».
Зал суда номер двенадцать дышал казенным холодом и запахом старой бумаги. Андрей сидел за столом ответчика, вальяжно откинувшись на спинку стула. Рядом с ним, в облаке приторно-сладких духов, пристроилась Юля. На ней было облегающее платье цвета фуксии — вопиющий вызов в стенах правосудия. Она то и дело шептала Андрею на ухо, а он снисходительно похлопывал её по руке, не удостаивая Марину даже взглядом.
Марина сидела напротив. За последние три месяца она изменилась. Благодаря терапии Павла и жесточайшему режиму, тремор почти исчез, а в глазах вместо обреченности зажегся холодный стальной блеск. На ней был строгий темно-синий костюм — тот самый, в котором она когда-то выиграла свое первое крупное дело.
— Истец утверждает, — начал судья, скучающим тоном листая тома дела, — что сделка по залогу недвижимости была совершена без её осознанного согласия и с использованием подложных медицинских заключений о её дееспособности.
Адвокат Андрея, лощеный молодой человек в очках, вскочил с места:
— Ваша честь! Мой клиент действовал исключительно в интересах семьи. Марина Александровна на тот момент находилась в тяжелом психоэмоциональном состоянии из-за болезни. Андрей Викторович взял на себя бремя управления активами, чтобы оплатить её же лечение. Вот счета из частных клиник...
— Которые я никогда не посещала, — негромко, но отчетливо произнесла Марина. Она встала, опираясь на край стола. — Ваша честь, позвольте мне лично прокомментировать эти «счета».
Андрей усмехнулся, не оборачиваясь.
— Марин, сядь, не позорься. Тебе вредно волноваться, — бросил он через плечо.
— Мне вредно быть обманутой, Андрей. А волновать я буду тебя.
Марина раскрыла свою папку. Павел, сидевший в первом ряду группы поддержки, ободряюще кивнул ей. За эти месяцы он стал для неё не просто врачом, а якорем. Он напомнил ей, что болезнь — это состояние тела, а не приговор личности.
— Перед вами выписки из офшорного счета, открытого на имя Юлии Сергеевны Березкиной, — Марина выложила документы на стол секретаря. — За три дня до того, как мой муж объявил мне о разводе, на этот счет поступила сумма, в точности равная первому траншу по залогу нашей квартиры. Андрей Викторович не «спасал семью». Он обналичивал мое прошлое, чтобы купить будущее своей любовнице.
В зале повисла тишина. Юля заерзала на стуле, её улыбка начала сползать, как дешевая краска под дождем.
— Ложь! — выкрикнул Андрей, теряя самообладание. — Это мои личные сбережения!
— Личные? — Марина горько улыбнулась. — Ты забыл, дорогой, что я — юрист. И я помню наш брачный контракт, который мы подписывали в девяностые на кухонном столе. Пункт 4.2: «Любые активы, приобретенные на средства от реализации интеллектуальной собственности супругов, являются неделимыми». Помнишь те патенты на логистические схемы, которые я оформила на тебя пятнадцать лет назад? Весь твой бизнес стоит на моем фундаменте.
Она сделала шаг к нему. Теперь он был вынужден смотреть ей в глаза.
— Ты назвал меня обузой. Ты сказал, что хочешь праздника. Но праздник — дорогая штука, Андрей. И платить за него придется тебе самому, а не из моего кармана.
Следующий час превратился для Андрея в персональный ад. Марина методично, пункт за пунктом, вскрывала его махинации. Выяснилось, что он подделал её подпись на документах о передаче прав собственности, воспользовавшись моментом, когда она была под воздействием сильных препаратов. Более того, Павел предоставил независимую экспертизу: лекарства, которые Андрей покупал жене, не лечили её, а лишь вызывали сонливость и когнитивный туман, делая её удобной и безмолвной.
Когда судья зачитал промежуточное решение о наложении ареста на все счета Андрея и его новой пассии до завершения раздела имущества, Юля вскочила.
— В смысле арест? — взвизгнула она. — Андрей, ты же обещал! Мы завтра должны были лететь в Ниццу! У меня отель не оплачен, шмотки в корзине... Ты же говорил, что эта калека ничего не докажет!
Андрей побледнел. Он посмотрел на Юлю так, будто впервые увидел её без фильтров в соцсетях. Перед ним была не «легкая и здоровая» спутница, а алчная и довольно ограниченная девица, чья любовь прямо пропорциональна остатку на его карте.
— Заткнись, Юля, — процедил он.
— Сам заткнись! Нищеброд! — она схватила свою брендовую сумку (купленную на деньги Марины) и, громко стуча каблуками, выбежала из зала, даже не оглянувшись на «мужчину своей мечты».
Андрей остался сидеть один. Его плечи осунулись, он внезапно показался старым и каким-то серым. Праздник закончился, не успев начаться. Официанты ушли, музыка смолкла, а счет принесли такой, что расплачиваться придется всю оставшуюся жизнь.
Марина вышла из здания суда под руку с Павлом. Февральский воздух казался ей невероятно сладким.
— Ты как? — тихо спросил Павел, помогая ей спуститься по ступеням.
— Знаешь... я впервые за два года чувствую себя абсолютно здоровой. Даже если рука иногда дрожит — это мелочи. Главное, что больше не дрожит душа.
— Куда поедем? — улыбнулся он. — Отметим победу?
Марина посмотрела на небо, серое, но обещающее скорую весну. Она вспомнила слова Андрея о том, что она — медленная смерть для окружающих.
— Поедем в консерваторию, Паша. Там сегодня Рахманинов. Я хочу слушать музыку, в которой есть жизнь. Настоящая жизнь, а не тот дешевый блеск, за которым он погнался.
Она села в машину, и когда они отъезжали, увидела в зеркало заднего вида фигуру Андрея. Он стоял на крыльце суда, один, под мелким колючим снегом. Человек, который так боялся тишины и болезней, что в итоге остался в абсолютном вакууме.
Двадцать лет не пошли коту под хвост. Они стали для Марины суровым, но честным уроком. Она потеряла мужа, но вернула саму себя. А это — самый ценный актив, который не заложить ни в одном банке мира.
