Зоя Андреевна Поспелова засиделась допоздна — надо было проверить тетради десятиклассников. Ее попросили подменить учительницу математики, которой предстояла тяжелая операция на сердце.
В начале одиннадцатого пришла Иринка.
— Не спится?
— Извините, ба Зоя, хотела с Вадиком поговорить.
— Спит он. - Глянула на часы. - Двенадцатый час пошел, как спит. Хочешь на него посмотреть?
— Не разбудим?
— Пойдем.
Приоткрыла дверь в спальню — Вадим спал на животе, свесив руку до пола.
— Здоровущий какой стал, - прошептала Иринка, когда старуха закрыла дверь. - А что у него с рукой?
— Несчастный случай на лесопилке.
— Сейчас такие протезы делают — как живые.
— Он говорит, что цена такого протеза начинается с полумиллиона.
— Можно найти...
— Чаю хочешь?
— Попила бы.
Ба Зоя поставила чайник на плиту, Иринка устроилась у открытой форточки, закурила.
— Как Юля твоя? Ей же пять вчера было?
— Ага. Температурит немножко, но ничего, оклемается к утру.
— А вообще как?
— Терпимо. Сейчас отделываем дом Малинина, а на весну уже семь заказов. Ну и в магазине полный порядок, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.
Зоя Андреевна заварила травяной чай, Иринка взяла вазочку с печеньем, вернулись в гостиную.
— Значит, скучать не приходится.
— Я уж и не вспомню, когда скучала.
— О чем хочешь поговорить?
Иринка замялась.
Зоя Андреевна нахмурилась.
— Я ему после смерти родителей и бабушка, и отец, и мать, так что ты тут мне не верти.
— Хотела прощения попросить... ну за все... - Вздохнула. - Он же из-за меня в тюрьму попал, ба Зоя... и замуж я вышла за Мишу назло ему...
— А теперь одумалась?
— Теперь все другое, ба Зоя. - Помолчала. - Как думаете, вернется он ко мне? Ну он же инженер-электрик, а мне как раз это и нужно... да и вообще...
— Об этом сама с ним поговоришь. Инженером, может, и вернется, а остальное — не знаю.
— Я много про него думала, про себя и про него. Господи, какие ж дураки были, а!
— Ну за руль-то пьяным он сам сел.
— Никогда не думала, что такое любовь. Знаете, как девчонки все время про нее болтают, а что это на самом деле — никто не знает... а это чувствовать надо...
— Почувствовала?
— Не знаю. Все думаю, думаю... когда получила похоронку на Мишу, Боже ж ты мой, обрадовалась... стыд какой... но — обрадовалась... подумала: вот теперь я свободна... а вон оно как выходит...
— Ты изменилась, Иринка...
— Заметно, да?
— Как внутри — не знаю, а снаружи просто красавица...
— Только что толстожопая.
— Красавица, не ври. Но красота и красавица — не одно и то же, милая, а семейная жизнь — это добыча красоты...
— Как уголь добывают, что ли?
— Еще тяжелее. Вроде вокруг все одно и то же, вроде солнце всегда встает на востоке, а садится где надо, и от этого тоска охватывает — ох и тоска...
— Вместе-то поспособнее через тоску идти.
— Прадед Георгий еще жив был, и я его как-то спросила, что такое любовь? И он вдруг говорит: это когда все отдаешь и сдачи не ждешь. Как Бог — он ведь все нам дает, а сдачи не ждет. Понимаешь?
— Не знаю...
— Сдачи не надо, вот и все. А тоска в России — как воля: ее так много, что не знаешь, что с ней делать-то. Страна бескрайняя, человек без конца и края — как тут не тосковать, если хочется тишины и покоя, а нет, не получается...
Иринка допила чай.
— Пойду я, ба Зоя, мне еще надо бухгалтерию разок проверить, а то налоговая нагрянет, а я как голая.
— Вадиму я скажу, что ты приходила. Но больше ничего. Сами решайте.
— Спасибо, ба Зоя. Я ведь и сама не знаю, что из этого выйдет.
— Знали б — не жили.
Вадим проснулся в шесть.
Из кухни уже пахло жареной колбасой.
Умывшись, внук сел за стол, увидел на подоконнике блюдце с окурком.
— Выспался?
— Вроде. А кто это тут покуривал?
— Иринка приходила. Тебе кофе или чай?
— Сперва кофейку бы. И что она?
— Работает, дочку растит. У нее фирма — нужен инженер-электрик.
— Угу.
— Сходи, поговори.
— О чем?
— О жизни.
— Я все эти шесть лет Достоевского читал. В школе было как-то не до того, а там было время. «Мертвый дом» читал. Там один человек сидел во внутренней тюрьме как особо опасный преступник и мечтал только об одном — как бы из той тюрьмы освободиться, чтобы остаток жизни провести в обычной тюрьме. И я вдруг подумал: а я куда выйду? В пустыню? Площадь поверхности Земли — пятьсот десять мллионов с хвостиком квадратных километров, и только в одном, одном-единственном месте меня ждут — здесь, ты... - Помолчал. - Не, я вроде не пессимист... а кто я — знать не знаю...
— У этого достоевского преступника была мечта. Дикая, но — была. Не будь ее, кто знает...
Вадим открыл форточку пошире, закурил.
— Везде стены. В тюрьме — стены там и сям, здесь тоже. Ты — стена, Иринка — стена, люди — стены...
— А лоб на что, козлик? Пробей.
— А если там зверь?
— Там всегда зверь.
— Ты мне как-то рассказывала про деда Георгия... про его перчатки...
Ба Зоя подошла к комоду, выдвинула средний ящик, достала кожаную коробку, из которой извлекла пару тончайших перчаток кремового цвета.
— Большие деньги потратил на них, а так никогда и не надевал... настоящие бахрушинские...
— Никогда?
— Жалел — уж больно хороши. Ждал случая, но так и помер, не дождавшись.
— Левая маленькая.
— Так у него от рождения правая рука была на два размера больше.
— Это, значит, у меня от него...
— Возьми. - Протянула ему левую перчатку. - Хоть какая-нибудь мечта у тебя будет.
Вадим поднял голову, нахмурился, помедлил, взял перчатку, сунул в карман.
— Яичница, наверное, остыла уже...
— Годится еще. - Бабушка поставила перед ним тарелку, выложила яичницу. - Ешь, козлик.
— Руку видела?
— Кто?
— Иринка.
— Видела. Все равно ждет.
Вадим кивнул и принялся за еду.