Металлическая дверь камеры распахнулась с пронзительным скрежетом, словно нехотя впуская новую обитательницу. Надзирательница грубо подтолкнула женщину в спину.
— Вершинина, заходи. Это теперь твой дом.
Ирина переступила порог, не опуская глаз. Её взгляд — спокойный, глубокий, будто видящий сквозь предметы и людей — медленно скользнул по камере. Серые стены, покрытые потёками и корявыми надписями, двухъярусные железные койки, зарешеченное окно под потолком. И женщины. Десять пар настороженных глаз изучали новенькую с плохо скрываемым интересом.
Ирина стояла посреди камеры, держа в руках узелок с вещами. Её густая чёрная коса, перевитая красной лентой, спускалась ниже пояса. Смуглое лицо с высокими скулами и странно светящимися карими глазами резко выделялось среди бледных, измученных лиц сокамерниц. В ушах поблёскивали серебряные серьги — надзирательница почему-то не забрала их, хотя обычно отбирали все украшения.
— Надо же, цыганку привели! — протянула рыжая женщина с верхней койки. — Может, погадаешь нам всем на свободу?
Несколько женщин хмыкнули, но смех быстро затих. С дальней койки поднялась крупная женщина с коротко стриженными волосами и рассечённой бровью. Руки её были покрыты татуировками — синий перстень на пальцах, змея, обвивающая запястье, какие-то надписи.
— Свежая кровь, — сказала она, подходя ближе. Её взгляд был цепким, оценивающим, привыкшим подчинять. — Я Анна. Здесь всё через меня. Запомнила?
Ирина кивнула, не выказывая ни страха, ни раболепства.
— Покажи, что у тебя в мешке. — Анна протянула руку. — Новенькие делятся со всеми.
Ирина не шелохнулась.
— Там нет ничего, что тебе пригодится, Анна.
По камере пробежал удивлённый шёпот. Никто не смел так отвечать Корчагиной. В воздухе повисло напряжение. Казалось, сейчас разразится буря. Но Ирина смотрела на Анну так спокойно, что в глазах уголовницы мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Видали, какая? — Анна усмехнулась, обернувшись к сокамерницам. — Смелая или дурная? Тут быстро поумнеешь, цыганка.
— Меня зовут Ирина, — просто ответила она.
— За что тебя? — спросила маленькая женщина с соседней койки. — Я Зинаида, за кражи сижу.
— За мошенничество, — ответила Ирина, устраиваясь на указанной ей постели. — Но я никого не обманывала.
— Все так говорят, — хмыкнула Анна, возвращаясь на своё место. — Все здесь невиновны.
Ирина обвела взглядом камеру.
— Вы все... Кто-то больше, кто-то меньше, но ни одна не без вины. Кроме тебя, Маша.
Она кивнула в сторону молодой испуганной девушки с синяками на руках.
— Ты защищалась. Он бил тебя три года, а когда поднял руку на ребёнка, ты не выдержала. Я знаю, что сегодня утром на окне твоей комнаты села ласточка. Это хороший знак. Душа твоего ребёнка спокойна, он знает, что ты сделала всё правильно.
Девушка вздрогнула и побледнела.
— Откуда ты?.. Мы ведь...
— Видит она, — вдруг произнесла старая женщина из дальнего угла камеры. — Цыганский глаз. Особый. Моя бабка в деревне такая была. Видит насквозь.
Анна нахмурилась, недоверчиво разглядывая новенькую. Что-то в спокойном взгляде Ирины беспокоило её, заставляло чувствовать себя уязвимой.
— Сказки всё это, — отрезала она, отворачиваясь к стене. — Прорицательницу нам только не хватало.
Ужин прошёл в напряжённом молчании. Баланду ели не разговаривая, лишь изредка бросая взгляды на новенькую. Ирина ела медленно, с достоинством, словно не тюремную похлёбку, а изысканное кушанье. Странным образом её присутствие меняло атмосферу камеры. Обычный вечерний гомон стихал, женщины говорили тише, меньше ругались.
Когда свет погасили, оставив лишь тусклую лампочку в коридоре, Ирина долго сидела на койке, глядя в темноту. Воспоминания нахлынули внезапно. Она снова увидела свой маленький дом на окраине города, увитый диким виноградом. Герань на подоконниках, ярко-алая, как кровь, в старых эмалированных кастрюльках. Люди, приходившие к ней с рассвета. Кто за советом, кто за исцелением, кто за предсказанием.
Особенно отчётливо всплыл тот самый день, две недели назад. Калитка скрипнула, и вошла женщина — дорогой костюм, безупречный макияж, но глаза мёртвые, пустые. Жена Лебедева, того самого бизнесмена, о котором теперь вся область говорит.
— Помогите, — сказала она, комкая в руках дорогую сумочку. — Муж уходит. Развод. Сделайте что-нибудь, приворожите, сил нет.
Ирина взяла её за руку и замерла. Поток образов накрыл с головой: строительство элитного квартала на месте детской больницы, взятки чиновникам, угрозы старушкам, не желавшим продавать дома. А потом страшный пожар на стройке, в котором погибли двое рабочих. И чёткое понимание: это не было случайностью.
— Не могу я тебе помочь, — тихо сказала Ирина, отдёргивая руку. — И не проси. У мужа твоего на совести такое, что никаким приворотом не исправишь.
Женщина ушла, хлопнув калиткой, а через три дня за Ириной пришли. Обыск, допрос, статья за мошенничество. Свидетели, которых она в глаза не видела, показывали, что брала крупные суммы за гадание. Дело сфабриковали быстро и чисто.
— Не спишь?
Тихий шёпот прервал воспоминания. Это была Маша, та самая девушка с синяками.
— Не сплю, — ответила Ирина.
— А что вы там про ласточку говорили?.. Откуда знаете?
— Знаю, — Ирина помолчала. — И про тебя знаю, Маша. И про сына твоего. Он в порядке, у твоей матери. Ждёт тебя.
Девушка всхлипнула, уткнувшись лицом в подушку. А Ирина вдруг запела. Тихо, почти шёпотом, на странном гортанном языке. Древняя цыганская колыбельная, которую когда-то пела её бабушка. Мелодия плыла по камере, обволакивала, проникала в самое сердце. В ней была и тоска, и надежда, и обещание защиты.
Женщины затихли, слушая. Кто-то закрыл глаза, вспоминая своих детей, оставленных на воле. Кто-то украдкой вытирал слёзы.
Анна Корчагина, лежавшая на верхней койке, долго ворочалась, а потом вдруг спросила:
— Цыганка, а меня видишь?
Ирина не сразу ответила.
— Вижу, Анна. Ты не за то сидишь, за что взяли. Ты по малолетке срок мотала, а потом пошли подставы. А последний срок тебе бывший муж подставил. Тот, что Валера.
Анастасия резко села на койке.
— С чего ты взяла?
— С того, что сын твой жив, Анна. Костя твой жив. Он не утонул. Валера его спрятал, а тебе сказал, что похороны были. Врал всё. И свидетельство о смерти подделал.
— Ты... — Анна задыхалась. — Ты врёшь! Не может быть! Мне показывали документы, там экспертиза...
— Экспертизу купили, — спокойно сказала Ирина. — За три тысячи долларов. Валера тогда с предпринимателем одним сошёлся, с Лебедевым. Тот ему и денег дал, и эксперта нашёл. А Костя твой жив, в интернате под Рязанью. Ему сейчас шестнадцать, на гитаре играет, в техникуме учится. Думает, что ты умерла от водки.
Анна молчала. Слышно было только её прерывистое дыхание.
— Откуда... — наконец выдавила она. — Откуда ты, ведьма, такое знаешь?
— Не ведьма я, — устало ответила Ирина. — Просто вижу то, что есть. Или то, что будет.
Утром Анна сидела сама не своя. Она не притронулась к завтраку, не ругалась с надзирательницами, только смотрела в одну точку.
— Корчагина, на выход! — гаркнула надзирательница, открывая дверь. — К тебе адвокат приехал.
Анна вышла, шатаясь, словно пьяная. Вернулась через час с красными глазами и дрожащими губами. В руках она сжимала конверт.
— Письмо... — прошептала она, обращаясь ко всей камере. — От Кости... Живой он... Живой, мужики...
Она рухнула на колени перед Ириной.
— Проси чего хочешь, цыганка. Век благодарна буду.
— Встань, — тихо сказала Ирина. — Не надо. Я ничего не делала.
— Ты сделала! Ты сказала! А я ведь не верила, думала, брешешь...
— Встань, Анна. — Ирина поднялась сама, помогла подняться Корчагиной. — Ты ещё на свободу выйдешь, к сыну поедешь. Вот тогда и будешь благодарить, если захочешь.
В камере стояла мёртвая тишина. Женщины смотрели на Ирину с ужасом и восхищением. Даже старая Зинаида перекрестилась.
— Святая ты или грешная? — спросила она.
— Обычная, — пожала плечами Ирина. — Такая же, как вы.
В тот же день, ближе к вечеру, в камеру вошли двое конвойных и надзирательница.
— Вершинина, с вещами на выход.
— Куда её? — вскинулась Анна.
— Не твоего ума дело, Корчагина. Сиди тихо.
Ирина молча собрала узелок. Анна подскочила к ней:
— Я узнаю, где ты будешь, цыганка. Я теперь всё узнаю. Мы с тобой ещё увидимся.
— Увидимся, Анна. — Ирина улыбнулась. — И не раз.
Её повели по длинным коридорам вниз, в подвал. Там было сыро, пахло плесенью и хлоркой. Шаги гулко отдавались от бетонного пола. Наконец конвой остановился у тяжёлой металлической двери.
— Карцер, — коротко бросила надзирательница. — По личному распоряжению прокурора. Срок не определён. Без права переписки и передач.
Дверь лязгнула, отрезая свет.
Камера была крошечная, метра три на два. Бетонные стены, деревянные нары, ржавый унитаз в углу, раковина с еле сочащейся водой. Окон не было — только вентиляционное отверстие под потолком. Тусклая лампочка горела не переставая, заливая всё жёлтым болезненным светом.
Ирина села на нары, обхватила колени руками. Здесь, в полной изоляции, её дар обострялся. Она видела, как в кабинете прокурора Холмского сидит Лебедев, как они обсуждают её судьбу. Слышала их разговор:
— Эта баба опасна, Григорий Аркадьевич. Она слишком много знает.
— Знаю, Антон Викторович. Потому и прошу: пусть сидит в карцере, пока дело не закроют. А там этап в колонию — и концы в воду.
— Сделаем.
Ирина открыла глаза. Значит, не зря она тогда отказалась помогать жене Лебедева. Не зря увидела то, что увидела. Теперь они её боятся. И правильно боятся.
Она закрыла глаза и начала тихо напевать ту же колыбельную. Звуки отражались от бетонных стен, возвращаясь эхом. В темноте карцера, под жёлтым светом лампочки, она была похожа на древнюю ведунью, заточённую в каменном мешке. Но страха не было. Был только холодный покой и уверенность, что всё это не просто так.
Где-то наверху, в кабинете начальника СИЗО, полковник Глеб Романович Северский сидел над её личным делом. Он просматривал страницу за страницей уже второй час, хотя обычно на это уходило пять минут. Что-то не давало ему покоя. Фотография, прикреплённая к делу, смотрела прямо на него. Женщина средних лет, смуглая, с правильными чертами лица и необычными глазами. Взгляд прямой, спокойный, без тени страха.
— Вершинина Ирина Михайловна, — прочитал он вслух. — Обвинение в мошенничестве. Статья 159.
Он захлопнул папку и подошёл к окну. За стеклом кружились жёлтые листья, срываемые порывами ветра. Низкое серое небо давило, обещая дождь. Северский смотрел на опавшую листву, устилающую тюремный двор, и пытался понять, откуда это беспокойство. Откуда эта необъяснимая тяга заглянуть в глаза женщине с фотографии.
Он вдруг отчётливо вспомнил своё детство. Себя, маленького, больного, в постели. Врачи разводят руками: не жилец. И вдруг появляется она — смуглая женщина в длинной юбке, с чёрной косой и глазами, полными древней мудрости. Она поит его каким-то отваром, поёт странную песню. И он выздоравливает.
Северский тряхнул головой, отгоняя видение. Глупости. Мало ли что покажется от усталости.
Но фотография на столе продолжала смотреть на него. И где-то глубоко внутри уже зародилось сомнение: а так ли случайна эта женщина в его СИЗО? И почему ему кажется, что их встреча была предопределена задолго до того, как он надел погоны?
Он ещё не знал, что всего через несколько дней эта женщина назовёт имя его погибшей жены и опишет платье, в котором та была в день смерти. Он не знал, что ей известно то, чего не может знать никто. Он просто сидел в своём кабинете и смотрел на дождь, а где-то внизу, в бетонном мешке карцера, цыганка Ирина ждала своего часа.
Ночью, когда СИЗО затих, а охранники пили чай в дежурке, надзирательница, заглянувшая в глазок карцера, увидела странную картину. Ирина сидела на нарах, скрестив ноги, и смотрела прямо на дверь, словно знала, что за ней наблюдают. Глаза её в полутьме светились, отражая свет лампочки.
— Бесноватая, — прошептала надзирательница и перекрестилась.
А Ирина улыбнулась в темноте.
— Всё будет хорошо, — тихо сказала она пустоте. — Скоро всё будет хорошо.
Три дня Ирина провела в карцере. Три дня без окон, без общения, только тусклая лампочка и холодные бетонные стены. Но она не жаловалась, не стучала в дверь, не просилась наружу. Она сидела на нарах, закрыв глаза, и видела. Видела, как надзирательницы меняются у двери, как конвоиры пьют чай в дежурке, как в городе заметает листвой улицы. Видела и другое — как в кабинете начальника СИЗО полковник Северский снова и снова открывает её дело, вглядывается в фотографию, хмурится.
На четвёртый день лязгнул засов.
— Вершинина, на выход. К начальнику.
Ирина поднялась, поправила казённое платье, пригладила волосы. Красная лента, которую не отобрали при обыске, по-прежнему была в косе. Она вышла в коридор, щурясь от яркого света после полумрака карцера.
Конвой довёл до кабинета начальника. Северский сидел за массивным столом, заваленным папками. При виде Ирины он отложил ручку, жестом приказал конвою оставить их наедине.
— Присаживайтесь, Вершинина.
Ирина села на стул напротив, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Спокойно смотрела на полковника.
Северский молчал, изучая её. Вблизи она оказалась именно такой, какой запомнилась по фотографии — смуглая, с правильными чертами лица и глазами, которые словно светились изнутри. Только теперь он видел, что она моложе, чем показалось сначала. За усталостью и бледностью угадывалось что-то сильное, несгибаемое.
— О вас много говорят в СИЗО, — наконец произнёс он. — История с Корчагиной, предсказания. Вы понимаете, что подобные разговоры вредят дисциплине?
— Я ничего не делаю, чтобы вредить, — тихо ответила Ирина. — Я просто живу.
— Живёте... — Северский усмехнулся. — А мне докладывают, что вы смущаете заключённых, называете вещи, которых знать не можете. Как вы объясните то, что сказали Корчагиной о её сыне?
— А зачем мне объяснять? Вы ведь не поверите.
Он подался вперёд, опираясь локтями на стол.
— Вы попробуйте. Я хочу понять.
Ирина посмотрела ему прямо в глаза. Долго, не мигая. Северскому показалось, что она заглядывает в самую душу, туда, куда он сам боялся заглядывать.
— Вы хотите понять, Глеб Романович? Тогда ответьте сначала вы. Что вас тревожит, когда вы смотрите на меня? Почему вы не можете закрыть моё дело и забыть?
Северский вздрогнул. Она назвала его по имени-отчеству, хотя он не представлялся. И вопрос попал в самую точку.
— Мне кажется... — он запнулся, понимая, как глупо это прозвучит. — Мне кажется, я вас где-то видел. Давно. В детстве.
Ирина чуть склонила голову, и в уголках её губ мелькнула улыбка.
— Возможно. Вы болели, Глеб Романович. Сильно. Врачи говорили — не жилец. А потом пришла женщина, напоила вас отваром, спела песню. И вы поправились.
Северский побелел. Он никогда и никому не рассказывал эту историю. Она жила где-то в глубине памяти, полузабытая, полумифическая.
— Откуда вы...
— Ту женщину звали Мария. Мария Вершинина. Моя бабушка.
В кабинете повисла тишина. Слышно было, как за окном шуршит дождь по стёклам, как тикают настенные часы. Северский смотрел на Ирину, не в силах вымолвить ни слова.
— Бабушка говорила, что у каждого есть свой путь, — продолжила Ирина. — И наши пути пересеклись не случайно. Она спасла вас, а теперь я здесь.
— Зачем? — хрипло спросил Северский. — Зачем вы здесь?
— Чтобы помогли вы.
Северский откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу. Мысли путались. Этого не могло быть. Не могло.
— Допустим, — сказал он, стараясь вернуть голосу твёрдость. — Допустим, я поверю. Но вы здесь по статье. Мошенничество. Свидетели есть, показания...
— Ложь, — перебила Ирина. — Я не брала денег. Ко мне приходила жена Лебедева, просила вернуть мужа. Я отказалась, потому что увидела то, что он сделал. Строительство на месте больницы, взятки, пожар, где погибли люди. А через три дня меня забрали.
Северский нахмурился.
— Лебедев — крупный бизнесмен. У него связи в прокуратуре. Вы понимаете, что если это правда, то...
— То вы ничего не сможете сделать. Я знаю.
Она произнесла это спокойно, без упрёка. Северский вдруг почувствовал злость — не на неё, на себя, на систему, в которой правда ничего не значит.
— Я попробую, — неожиданно для себя сказал он. — Я запрошу дело, проверю свидетелей.
Ирина покачала головой.
— Не надо. Вас уберут, как только вы начнёте копать. У Лебедева везде свои люди. Даже здесь, в СИЗО.
— Откуда вы знаете?
— Вижу.
Северский хотел возразить, но в этот момент зазвонил телефон. Он снял трубку, выслушал, и лицо его изменилось.
— Что? Когда? — Он бросил быстрый взгляд на Ирину. — Хорошо, я еду.
Положив трубку, он поднялся.
— ЧП. Пропал ребёнок. Сын вице-губернатора Торопова. По дороге из школы исчез, вторые сутки ищут. Меня вызывают в штаб.
Ирина тоже встала.
— Мальчик. Сколько лет?
— Восемь. Максим.
— Он жив, — вдруг сказала Ирина. — Но если не найдут сегодня, умрёт. Холодно, без воды.
Северский замер.
— Откуда...
— Я вижу. — Она подошла ближе. — Мне нужна его вещь. Любая, к которой он часто прикасался.
Северский колебался секунду. Потом решился.
— Ждите здесь.
Он вышел, вернулся через десять минут с небольшим рюкзаком — ярким, с рисунком мультяшного героя.
— Вот. Нашли на пустыре недалеко от школы.
Ирина взяла рюкзак, закрыла глаза. Пальцы её мелко задрожали, лицо напряглось.
— Садовая улица, — тихо произнесла она. — Дом пятнадцать. Старый, заброшенный. Подвал. Он там, заперт. Вход завален досками, с улицы не видно.
Северский уже набирал номер.
— Садовая, пятнадцать, подвал! Срочно группу! И скорую!
Он бросил трубку, посмотрел на Ирину.
— Если это правда...
— Правда. Торопитесь.
Через два часа позвонили. Северский взял трубку, выслушал и медленно опустился в кресло. Мальчика нашли. Именно там, где сказала Ирина. Обезвоженного, перепуганного, но живого. Уже везли в больницу.
Он долго смотрел на Ирину, потом тихо сказал:
— Спасибо.
— Не за что.
— Теперь я знаю, что вы не мошенница.
— Это ничего не меняет. Лебедев не отступится.
Северский встал, подошёл к окну. Дождь кончился, из-за туч выглянуло солнце.
— Меняйте. Я теперь за вас горой. И Торопов не забудет. Он сегодня же позвонит, я обещаю.
Вице-губернатор позвонил вечером. Голос его дрожал от пережитого ужаса и благодарности.
— Глеб Романович, я у вас в долгу. У той женщины, которая помогла, тоже. Что для неё сделать?
— Пересмотреть условия содержания, — коротко ответил Северский. — Она не мошенница, её подставили.
— Сделаем. Лично прослежу.
На следующий день Ирину перевели из карцера в отдельную комнату при библиотеке. Маленькую, но с окном, с нормальной кроватью, с книгами. Ей разрешили свободно перемещаться по административному корпусу, брать книги, общаться с сотрудниками.
Варвара Орлова, старший инспектор, узнав о таком распоряжении, чуть не подала рапорт.
— Это нарушение всех правил! — возмущалась она в курилке. — Заключённая будет болтаться по всему СИЗО!
— Приказ начальника, — сухо ответил Северский. — Исполняйте.
Орлова закусила губу. Она давно и безнадёжно была влюблена в полковника, и появление этой цыганки, к которой он относился с непонятной теплотой, жгло её ревностью.
— Она вас окрутила, Глеб Романович. Она же цыганка, они все ведьмы.
— Капитан Орлова, — голос Северского стал ледяным, — вы забываетесь. Займитесь делом.
Она вытянулась по стойке смирно и вышла, но в душе затаила обиду.
Ирина быстро освоилась в библиотеке. Она приводила в порядок старые дела, помогала систематизировать документы, а в свободное время читала. К ней потянулись люди. Сначала сотрудницы — спросить, погадать на любовь, на судьбу. Ирина никому не отказывала, но денег не брала.
— Принеси лучше пирожков, — говорила она. — Или молока.
Слухи о ней разлетались по всему СИЗО. Говорили, что она точно предсказывает, кто из заключённых выйдет досрочно, а кто получит новый срок. Что она видит болезни, которые врачи не могут найти. Что с ней разговаривает сам начальник.
Северский заходил к ней всё чаще. Сначала под предлогом проверки, потом просто так. Они пили чай, говорили о жизни, о книгах. Он рассказывал о службе, о погибшей жене, о том, как тяжело одному.
— Вероника... — сказал он однажды вечером, глядя в окно на закат. — Она погибла пять лет назад. Авария. Мы возвращались с дачи, пошёл дождь, я остановился на обочине, её укачало. И тут грузовик на встречную...
Ирина молча слушала.
— Я очнулся через несколько минут. Она была без сознания. Умерла в больнице, не приходя в себя. — Он помолчал. — А через неделю врачи сказали: она была беременна. Я даже не знал.
— Она знала, — тихо ответила Ирина. — Знала и боялась тебе говорить. Думала, не вовремя, у тебя работа. Хотела сделать сюрприз в годовщину.
Северский вздрогнул.
— Откуда...
— Я вижу её, Глеб. Она часто приходит к тебе во сне, в том самом синем платье, которое ты подарил ей на последний день рождения.
Он побледнел. Синее платье. Он действительно купил его за неделю до аварии. Вероника его ни разу не надела — берегла для какого-то особенного случая.
— Как вы...
— Не спрашивай, — Ирина впервые перешла на «ты». — Просто знай: она любит тебя. И хочет, чтобы ты был счастлив.
Северский долго молчал, потом взял её руку в свою.
— Спасибо.
В библиотеке уже горел свет, за окном стемнело. Ирина не отнимала руки. В этом прикосновении было что-то большее, чем благодарность. Что-то, что не требовало слов.
— Что теперь будет? — спросил он.
— Теперь будет буря, — ответила она. — Лебедев не успокоится. Он уже давит на прокурора, требует моего перевода в колонию. Если это случится, я пропала.
— Не случится. Я не дам.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты рискуешь всем, Глеб. Карьерой, свободой, жизнью.
— Знаю.
— И всё равно?
— Всё равно.
В коридоре послышались шаги. Они отодвинулись друг от друга. Вошла уборщица с ведром, удивлённо посмотрела на начальника, сидящего с заключённой, но ничего не сказала.
Северский поднялся.
— Спокойной ночи, Ирина.
— Спокойной ночи, Глеб.
Он ушёл, а она осталась сидеть у окна, глядя на звёзды. Внутри росло предчувствие близкой беды. Дар никогда не ошибался.
На следующее утро в СИЗО пришла срочная депеша из областной прокуратуры. Дело Вершининой требовали направить на дополнительное расследование с изменением меры пресечения на более строгую. Фактически это означало этап в колонию.
Северский вызвал к себе Ирину.
— Началось, — сказал он, протягивая бумагу. — Холмский подписал.
Ирина прочла и вернула.
— Я знала. У нас мало времени.
— Что будем делать?
— Ждать. Скоро случится то, что изменит всё.
— Что?
— Торопов. Он сегодня приезжает поблагодарить. Вместе с женой и спасённым мальчиком. И с журналистами.
Северский удивлённо поднял брови.
— Откуда ты знаешь?
— Вижу.
Через час у ворот СИЗО действительно остановился чёрный правительственный автомобиль. Вице-губернатор Торопов с супругой и сыном Максимом приехали лично поблагодарить женщину, которая указала место, где прячут ребёнка.
Ирину пригласили в приёмную. Максим, бледный ещё после пережитого, но уже улыбающийся, подбежал к ней и обнял.
— Тётя, спасибо! Вы меня нашли!
Ирина погладила его по голове.
— Ты сам себя нашёл, малыш. Ты сильный.
Жена Торопова плакала. Сам вице-губернатор, крепко пожав руку Северскому, сказал:
— Любая помощь, Глеб Романович. В любое время. И для вас, и для неё.
А вечером по областному телевидению показали сюжет о чудесном спасении мальчика. Ирина мелькнула в кадре — смуглая женщина в скромном платье, с чёрной косой и печальными глазами. Диктор сказал, что помогла найти ребёнка заключённая СИЗО, обладающая необычным даром.
Лебедев, смотревший этот выпуск в своём особняке, швырнул пульт в стену.
— Эта баба становится медийной фигурой, — процедил он, набирая номер Холмского. — Антон Викторович, надо ускорять. Пока она не наговорила лишнего.
— Ускоряем, — ответил прокурор. — Документы готовы. Через неделю этап.
Но они не знали, что эта неделя станет для них последней спокойной. Ирина уже видела, как разворачиваются события. Она сидела в своей комнате при библиотеке, перебирая старые папки, и вдруг наткнулась на одну — пожелтевшую, с выцветшими чернилами.
Дело номер сто двадцать семь дробь семьдесят девять.
Она открыла, прочла первые строки и замерла. Это было дело об убийстве. Убийстве Марии Григорьевны Вершининой, её бабушки. А внизу стояла подпись: капитан милиции Северский И.П.
Ирина закрыла глаза. Круг замыкался. Она знала, что это не случайно. Знала, что теперь всё решится. И знала, что Глеб, узнав правду, не сможет остаться в стороне.
Она аккуратно сложила папку и направилась к кабинету начальника. Пора было рассказать ему всё.
Ирина вошла в кабинет Северского без стука. Тот поднял голову от бумаг и сразу понял — случилось что-то важное. Её лицо, обычно спокойное, сейчас было бледным, а в глазах застыла боль, которую невозможно спрятать.
— Что случилось? — он встал из-за стола.
Она положила перед ним старую, пожелтевшую папку.
— Я нашла это в архиве. Дело номер сто двадцать семь дробь семьдесят девять.
Северский взял папку, открыл. Пробежал глазами первые строки и замер. «Убийство Вершининой Марии Григорьевны». Дальше — скупые строчки протоколов, фотографии места происшествия, заключение судмедэксперта. И подпись внизу: «Капитан милиции Северский И.П.».
Он медленно поднял глаза на Ирину.
— Это твоя бабушка?
— Да.
Он перевернул страницу. Читал внимательно, вглядываясь в каждое слово. Протокол осмотра места происшествия. Тело обнаружено в собственном доме. Смерть наступила в результате множественных ударов тупым предметом. Свидетелей нет. Дело прекращено в связи с отсутствием состава преступления.
— Здесь написано, что её избили до смерти, — глухо произнёс Северский. — А дело закрыли. Как такое возможно?
Ирина села на стул напротив, сложив руки на коленях.
— Это возможно, когда заказчик убийства — партийный чиновник. Виктор Холмский, секретарь горкома. Его дочь была душевнобольной, он возил её по бабкам и знахарям. Мария отказалась лечить, сказала правду — что это не сглаз, а болезнь, нужны врачи. Девушка потом покончила с собой. А отец обвинил во всём бабушку.
Северский перелистывал страницы, и с каждым листом лицо его становилось всё мрачнее.
— Но здесь нет никаких упоминаний о Холмском. Вообще ничего.
— Потому что он приехал не сам. Прислал людей. А когда началось расследование, надавил на кого надо. И дело закрыли.
— Мой отец подписал это, — Северский провёл рукой по лицу. — Он подписал закрытие дела об убийстве женщины, которая спасла мне жизнь.
— Он был солдатом системы, Глеб. Ему приказали.
— Это не оправдание.
В кабинете повисла тишина. Северский смотрел на фотографию с места преступления — чёрно-белый снимок, на котором было видно тело женщины на полу. И вдруг он заметил то, чего не замечал раньше. На полу, рядом с телом, были видны какие-то следы, словно кто-то пальцем, обмакнутым в кровь, пытался что-то написать.
— Что это? — он ткнул пальцем в снимок.
Ирина взяла фотографию, посмотрела и тихо сказала:
— Она успела написать имя. Холмский. Но эти снимки подчистили перед тем, как подшить в дело. Оригиналы мой отец сохранил. Видимо, тоже чувствовал вину.
— Где они?
— Не знаю. Но если они существуют, то где-то у твоего отца.
Северский встал, прошёлся по кабинету. Мысли путались. Перед ним стояла женщина, чью бабушку убили люди, которых покрывал его отец. Та самая бабушка, которая когда-то вытащила его, маленького мальчика, с того света.
— Мне нужно съездить на дачу, — сказал он. — Отец хранил там старые вещи. Возможно, что-то осталось.
— Я поеду с тобой.
— Ты не можешь, ты заключённая.
— Можешь выписать пропуск. На один день. С конвоем.
Северский подумал, потом кивнул.
— Хорошо. Завтра утром.
Ночью Ирина не спала. Она сидела на подоконнике в своей комнате при библиотеке и смотрела на звёзды. Дар показывал ей куски будущего — смутные, неясные, но одно она знала точно: завтрашний день изменит всё. И для неё, и для Глеба.
Утром они выехали затемно. Северский сам сидел за рулём служебной машины, рядом с ним — Ирина, на заднем сиденье двое конвойных. За окнами мелькали голые ноябрьские деревья, серое небо низко нависало над землёй.
Дача отца Северского стояла на краю небольшой деревни в пятидесяти километрах от города. Старый бревенчатый дом с заколоченными на зиму окнами, заросший сад, покосившийся забор.
Конвойные остались в машине, а Северский с Ириной вошли внутрь. В доме пахло сыростью и запустением. Мебель, накрытая чехлами, старые половицы, скрипящие под ногами.
— Он здесь почти не жил последние годы, — сказал Северский, проходя в комнату. — После смерти матери перебрался в город. А тут только вещи хранил.
Они обыскали комнаты, шкафы, кладовку. Ничего. Уже отчаявшись, Северский зашёл в маленькую комнатку, где когда-то была спальня отца. Там стоял старый деревянный сундук, окованный металлом, с большим висячим замком.
— Этого я раньше не видел, — сказал он, дёргая замок. Тот не поддался.
— У тебя есть ключи?
— Должны быть где-то здесь.
Они обыскали ящики стола, полки, и наконец Ирина нашла связку старых ключей в жестяной банке из-под чая. Третий ключ подошёл.
Сундук открылся со скрипом. Внутри лежали старые фотографии, письма, какие-то документы. Северский аккуратно перебирал их, пока не наткнулся на конверт, на котором было написано его имя.
«Глебу».
Он вскрыл конверт дрожащими руками. Внутри лежало несколько листов, исписанных неровным, старческим почерком.
— Письмо от отца, — тихо сказал он. — Предсмертное, наверное.
Ирина молчала, давая ему прочесть.
«Сынок, если ты читаешь это, значит меня уже нет. Я не смог сказать тебе при жизни, не хватило духу. Но перед смертью не соврёшь. Я должен покаяться.
Ты помнишь, как тяжело болел в детстве? Врачи сказали — не жилец. А потом появилась она, Мария Вершинина, цыганка из соседней деревни. Она выходила тебя травами, молитвами, своим колдовством. Я тогда не верил во всё это, но когда увидел тебя живого и здорового — поверил.
А через несколько лет её убили. Я вёл это дело. И я знал, кто заказал. Холмский, партийный босс. Его дочь сошла с ума и повесилась, а он обвинил Марию. Прислал своих людей, они избили её до смерти. Она успела кровью на полу написать его имя. Я видел это своими глазами.
Но мне приказали закрыть дело. Приказали сверху. Сказали: или ты подписываешь, или мы забираем у тебя сына, отправляем в детдом, а тебя — под суд за превышение. Я испугался. За тебя испугался. И подписал.
Я сохранил настоящие фотографии, те, где видна надпись кровью. И показания свидетелей, которых тогда "не нашли". Всё это в этом сундуке, под двойным дном. Если ты читаешь это, значит, пришло время правды.
Прости меня, сын. И прости её, если сможешь. Я перед ней в вечном долгу».
Северский дочитал и долго сидел молча, сжимая листы в руках. Потом поднял глаза на Ирину.
— Ты знала?
— Догадывалась. Бабушка говорила, что правда всегда выходит наружу. Иногда через годы, иногда через десятилетия. Но выходит.
Он полез в сундук, нащупал под тканью, которой было выстлано дно, щель. Поддел ножом — и двойное дно поддалось. Там лежали пожелтевшие фотографии, несколько листов бумаги, старый диктофон.
Он разложил всё на столе. Фотографии были страшными — тело Марии, а рядом на полу отчётливо читалось выведенное пальцем в крови: «Холмский». Показания свидетелей — соседки, которая видела, как к дому подъезжала машина с людьми. Заявление участкового, который первым прибыл на место и тоже видел надпись, но ему велели молчать.
— Этого достаточно, — тихо сказал Северский. — Чтобы возбудить дело. Чтобы посадить Холмского. И Лебедева заодно, он тогда уже крутился возле них, помогал заметать следы.
— Достаточно, — кивнула Ирина. — Но кто это будет делать? Прокурор Холмский — сын того самого. У него везде свои люди.
— Значит, надо идти выше. В область. В Москву.
— Тебя не пустят. Уберут раньше.
Северский посмотрел на неё долгим взглядом.
— Я всё равно попробую. Ради тебя. Ради твоей бабушки. Ради своего отца, который не смог.
Она взяла его за руку.
— Я знала, что ты так скажешь. Я видела это.
Они собрали документы, уложили в сумку и вышли из дома. Конвойные в машине уже начали нервничать, но, увидев начальника, успокоились.
Обратная дорога прошла в молчании. Северский думал о том, что теперь его жизнь разделилась на до и после. До того, как он узнал правду, и после. Теперь он не мог просто сидеть сложа руки. Не мог смотреть на Ирину и знать, что её бабушка так и не дождалась справедливости.
Вечером они сидели в библиотеке. За окнами моросил дождь, в комнате горела настольная лампа, отбрасывая мягкий свет на разложенные документы.
— Что теперь? — спросила Ирина.
— Завтра я еду в область. К генералу Буркину. Формально он мой начальник. Если он не поможет, поеду в Москву.
— Буркин — человек Холмского. Он тебя не примет, а если и примет, то только чтобы предупредить.
— Я знаю. Но попытаться должен.
Она подошла ближе, положила руку ему на плечо.
— Ты рискуешь всем, Глеб.
— Я уже всё решил.
В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла Варвара Орлова. Её глаза горели нехорошим огнём.
— Глеб Романович, — сказала она ледяным тоном, — я должна доложить. Только что поступил приказ из прокуратуры. Завтра утром заключённую Вершинину этапируют в колонию общего режима. Для пересмотра дела.
Северский встал.
— Кто подписал?
— Прокурор Холмский лично. Бумаги уже у меня.
Ирина и Северский переглянулись. Времени почти не осталось.
— Варвара Дмитриевна, — тихо сказал Северский. — Я понимаю, вы ко мне относитесь... не лучшим образом. Но сейчас речь идёт о жизни человека. Эта женщина невиновна. А те, кто её сюда упрятал, — убийцы. Настоящие убийцы.
Орлова молчала, сжимая в руках бумаги.
— Я прошу вас, — продолжал Северский. — Дайте нам одну ночь. Завтра утром я сам отвезу её на этап, если не смогу ничего сделать. Но сегодня — дайте нам закончить.
Варвара долго смотрела на них. Потом перевела взгляд на стол, где лежали старые фотографии. Увидела кровавую надпись, увидела лицо убитой женщины. И что-то в ней дрогнуло.
— У вас до утра, — глухо сказала она. — В шесть утра приедет автозак. Если её не будет, я должна буду доложить.
Она развернулась и вышла, оставив дверь открытой.
Северский повернулся к Ирине.
— У нас есть ночь. Что будем делать?
— Ты поедешь в область. Прямо сейчас. Возьми документы и поезжай к Буркину. Даже если он продажный, он должен увидеть эти фотографии. Должен знать, что его имя тоже может всплыть, если он не поможет.
— А ты?
— Я останусь здесь. Буду ждать.
Он взял её лицо в ладони, посмотрел в глаза.
— Я вернусь. Обещаю.
— Я знаю.
Он быстро собрал документы, уложил в портфель и вышел. Ирина осталась одна в библиотеке. Она подошла к окну, посмотрела на тёмное небо. Дар показывал ей смутные картины — быстрая езда, кабинеты, крики, потом тишина. И свет. Много света.
— Всё будет хорошо, — прошептала она. — Всё будет хорошо.
Где-то на полпути к областному центру Северский попал в аварию. Не сильную — его машину занесло на скользкой дороге, и он врезался в отбойник. Удар был несильный, но машина заглохла и не заводилась.
Он выскочил на мороз, попытался поймать попутку. Дорога была пустынной. Время уходило.
Ирина чувствовала это. Она сидела в библиотеке и видела его — на пустой дороге, с портфелем в руках, под ледяным ветром. Видела, как останавливается грузовик, как он садится в кабину, как они едут дальше.
— Ты успеешь, — шептала она. — Ты успеешь.
В областном управлении Северский появился только в пятом часу утра. Буркин, разбуженный звонком дежурного, принял его нехотя, спросонья злой и раздражённый.
— Вы понимаете, который час, полковник?
— Понимаю, товарищ генерал. Дело не терпит отлагательств.
Он разложил на столе документы. Фотографии, показания, письмо отца. Буркин надел очки, долго рассматривал, потом поднял глаза.
— Откуда это у вас?
— Нашёл в вещах отца. Это правда, товарищ генерал. Убийство, которое замолчали двадцать лет назад. И заказчик — отец нынешнего прокурора области.
Буркин молчал, перебирая бумаги.
— Я знал Холмского-старшего, — наконец сказал он. — Мерзавец был ещё тот. Но доказательств...
— Они перед вами.
Генерал снял очки, потёр переносицу.
— Если это правда, то скандал будет грандиозный. На всю страну.
— Тем более надо начинать.
Буркин посмотрел на часы.
— У меня через два часа совещание у губернатора. Я доложу. А вы, полковник, поезжайте назад. И эту женщину... Вершинину... пока не трогайте. Я пришлю распоряжение.
Северский выдохнул.
— Спасибо, товарищ генерал.
— Рано благодарите. Если всё подтвердится, спасибо скажете. А если нет — пеняйте на себя.
На обратную дорогу Буркин дал свою машину с водителем. Северский нёсся по пустым утренним улицам, глядя, как на востоке разгорается заря.
Он успел. Ровно в шесть утра, когда автозак уже подъехал к воротам СИЗО, у ворот остановилась генеральская машина. Северский вышел, подошёл к старшему конвоя, протянул бумагу с мокрой печатью.
— Этап отменяется. Заключённая остаётся.
Конвоиры переглянулись, но спорить не стали.
Ирина встретила его в библиотеке. Она стояла у окна, и когда он вошёл, обернулась с улыбкой.
— Я знала, что ты успеешь.
— Откуда?
— Видела. И вижу дальше. Теперь будет буря. Но мы справимся.
Он подошёл, обнял её, и в этом объятии было всё — и страх, и надежда, и обещание, что теперь они будут вместе, что бы ни случилось.
Утро следующего дня началось с телефонного звонка, который перечеркнул всё. Северский только успел принять душ после бессонной ночи, как аппарат на прикроватной тумбочке разразился пронзительной трелью.
— Глеб Романович, — голос дежурного был напряжённым, — срочно приезжайте. Из области комиссия. С бумагами на ваше отстранение.
Северский замер, потом медленно положил трубку. Этого следовало ожидать. Холмский и Лебедев работали быстро. Он посмотрел на портфель с документами, стоящий у двери. Вчерашняя поездка к Буркину, казалось, дала надежду. Но генерал, видимо, не устоял под давлением.
— Что случилось? — Ирина стояла на пороге комнаты, которую занимала при библиотеке. Ей разрешили свободно перемещаться по административному корпусу, и она часто заходила к нему по утрам.
— Отстраняют, — коротко ответил он. — Сейчас приедут оформлять.
Она подошла ближе, положила ладонь ему на руку.
— Я знала. Видела сегодня ночью.
— И что ты видела?
— Что это не конец, а начало.
В СИЗО действительно прибыла комиссия из областного управления. Трое в штатском, двое в форме, все с каменными лицами. Старший, сухощавый полковник с глазами-щелками, протянул Северскому приказ.
— Отстраняетесь от должности на время проверки. Основание — превышение должностных полномочий, несанкционированные контакты с заключённой, разглашение служебной информации.
Северский пробежал глазами бумагу, усмехнулся.
— Быстро они.
— Сдайте оружие, удостоверение и покиньте территорию, — сухо добавил полковник. — Исполняющим обязанности назначен капитан Невский.
Невский, молодой карьерист из областного центра, стоял тут же, старательно изображая начальственную строгость, но в глазах его плескался страх. Он знал, что происходит что-то нечистое, но спорить с начальством не смел.
Процедура сдачи дел заняла час. Северский методично подписывал акты, передавал ключи, печати. Когда вышел из кабинета в последний раз, в коридоре стояли сотрудники. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел с сочувствием. Варвара Орлова пряталась за спинами, но в её взгляде читалась борьба — между старой обидой и пониманием, что происходит несправедливость.
— Глеб Романович, — тихо сказал пожилой охранник Степаныч, — вы как хотите, а я знаю: вы по чести поступили. Если что надо — я всегда.
— Спасибо, Степаныч.
Ирина ждала его у выхода. Конвойные, зная о решении комиссии, колебались — пускать ли её к отстранённому начальнику. Но Северский бросил на них такой взгляд, что они расступились.
— Уходишь? — спросила она.
— Ухожу. Но не сдаюсь.
— Что будешь делать?
— То, что должен был сделать давно. Говорить правду. Вслух. При всех.
Он достал из портфеля папку с документами, показал ей.
— Здесь хватит, чтобы уничтожить их всех. Но по официальным каналам это не пройдёт. Значит, пойдём через народ. Через журналистов.
Ирина кивнула.
— Я с тобой.
— Ты не можешь, ты заключённая.
— Меня никто не остановит, если я скажу, что иду с тобой. Попробуй запрети.
Она улыбнулась, и в этой улыбке была такая сила, что Северский понял: спорить бесполезно.
Весь день они провели в маленькой гостинице на окраине города. Северский обзванивал знакомых журналистов, договаривался о встрече. Некоторые бросали трубку, услышав фамилии Холмского и Лебедева. Другие соглашались приехать, но с опаской. К вечеру стало ясно: завтра в десять утра в конференц-зале СИЗО соберутся представители трёх газет, областного телевидения и даже один корреспондент из Москвы.
— Как ты уговорил пустить их в СИЗО? — удивилась Ирина. — Новый начальник не подпишет.
— Невский подпишет. Он боится меня больше, чем Холмского. Потому что знает: если я упаду, могу утянуть за собой многих. А у него рыльце в пушку.
Так и вышло. Капитан Невский, выслушав просьбу Северского, долго мялся, но подписал разрешение на проведение пресс-конференции в здании СИЗО. Правда, с условием, что сам он будет присутствовать и «обеспечивать порядок».
Утром конференц-зал, обычно пустовавший, заполнился людьми. Журналисты устанавливали камеры, разворачивали диктофоны, переговаривались вполголоса. Чувствовалось напряжение — все понимали, что предстоит нечто из ряда вон выходящее.
Ровно в десять дверь распахнулась, и вошёл Северский. В парадной форме, при всех наградах, он выглядел торжественно и строго. Следом шла Ирина — в простом тёмном платье, с косой, перевитой красной лентой, спокойная и прямая.
Они поднялись к трибуне. Северский обвёл взглядом зал, дождался тишины и начал говорить. Говорил он долго, почти час. Рассказал о деле Лебедева, о махинациях со строительством, о подставных свидетелях, о давлении на следствие. Потом перешёл к главному — к убийству 1979 года.
— Вот эти фотографии, — он поднял над головой пожелтевшие снимки, — были изъяты из дела и спрятаны моим отцом. На них видно, как умирающая женщина пишет кровью имя своего убийцы. Холмский. Виктор Холмский, секретарь горкома, отец нынешнего прокурора области.
В зале ахнули. Камеры застрекотали, засверкали вспышки.
— Моя вина, — продолжал Северский, — в том, что я долго молчал. Боялся за карьеру, за жизнь. Но когда я увидел эту женщину, — он повернулся к Ирине, — когда узнал, что она внучка той самой Марии Вершининой, которая когда-то спасла меня, маленького мальчика, от смерти, я понял: молчать больше нельзя.
Он зачитал письмо отца. Когда он произнёс последние слова — «прости меня, сын», — в зале стало тихо, слышно было только, как плачет какая-то женщина-журналистка.
Ирина вышла вперёд, встала рядом с Северским.
— Я не просила этого дара, — тихо сказала она. — Я просто вижу то, что есть. Вижу боль, вижу ложь, вижу правду. Бабушка учила меня помогать людям, а не судить. Но когда я узнала, как она погибла, я поняла: правда должна выйти наружу. Чтобы такие, как Холмский и Лебедев, больше не могли прятаться за чужими спинами.
В этот момент дверь распахнулась, и в зал вбежал молодой человек в штатском.
— Только что сообщили! — выкрикнул он, забыв о субординации. — Лебедева задержали при попытке вылететь за границу! В аэропорту!
Зал взорвался аплодисментами. Журналисты повскакивали с мест, засыпая вопросами Северского и Ирину. Но они уже не отвечали. Северский взял Ирину за руку, и они вышли из зала через служебную дверь.
В коридоре их ждала Варвара Орлова. Она была бледна, но в глазах стояли слёзы.
— Глеб Романович... я... простите меня. Я всё поняла. Я перевела документы... те, что подтверждают ваши слова. Отправила в Москву, в Генеральную прокуратуру. И рапорт подала — о переводе в женскую колонию, с трудными подростками работать.
Северский посмотрел на неё долгим взглядом.
— Спасибо, Варвара. Это достойное решение.
Они вышли на крыльцо. Падал снег — крупный, пушистый, первый настоящий снегопад этой зимы. Ирина подставила ладонь, ловя снежинки.
— Свобода, — тихо сказала она. — Я и забыла, какая она.
— Это ещё не всё, — ответил Северский. — Холмский пока на свободе. Его должны задержать со дня на день, но он может сбежать.
— Не сбежит. Я вижу: его возьмут на границе. Через три дня.
Так и вышло. Через три дня прокурора Холмского задержали при попытке пересечь границу с поддельным паспортом. Его отца, Виктора Холмского, к тому времени уже не было в живых — он умер пять лет назад от инфаркта, но даже мёртвым его имя стало символом безнаказанности, которая наконец рухнула.
Дело Ирины Вершининой пересмотрели в ускоренном порядке. Свидетели, подкупленные Лебедевым, один за другим отказывались от показаний. Судья, зачитывая приговор, сказал:
— В связи с отсутствием состава преступления подсудимая Ирина Михайловна Вершинина подлежит немедленному освобождению из-под стражи.
Зал аплодировал.
Она вышла на свободу всё в том же простом платье, с красной лентой в косе. На крыльце суда её ждал Северский. Без формы, в гражданском пальто, с букетом полевых цветов — откуда он взял их в декабре, никто не понял, но тонкие стебельки с бледно-голубыми соцветиями покачивались на ветру.
— Незабудки, — улыбнулась Ирина. — Твоя мама любила такие.
— Я не говорил тебе.
— Ты ничего не говорил. Я знаю.
Они сели в старый москвич, который Северский сохранил ещё от отца, и уехали. Куда — никто не знал. Журналисты пытались догнать, но машина скрылась за снежной пеленой.
Через неделю Лебедеву предъявили официальное обвинение в организации преступного сообщества, мошенничестве в особо крупных размерах и причастности к сокрытию убийства. Ему грозило пятнадцать лет. Холмский-младший ожидал суда в следственном изоляторе, и его карьере пришёл конец навсегда.
Северский подал рапорт об увольнении по собственному желанию. Ему предлагали остаться, повысить в должности, замять историю, но он отказался.
— Я сделал то, что должен был, — сказал он в последнем разговоре с генералом Буркиным. — Дальше — не по пути.
— Куда теперь?
— Найду место. Главное, чтобы рядом с ней.
Их след потерялся для официальных инстанций. Говорили, что они уехали в деревню, купили старый дом, завели пасеку. Говорили, что к ним до сих пор приезжают люди — за советом, за лечением, за добрым словом. И что никогда ещё та самая цыганка, что видит сквозь стены, не отказывала ни кому.
Пять лет спустя. 2003 год.
Яблоневый сад стоял в полном цвету. Белые лепестки кружились в воздухе, словно невесомый снег, устилая землю нежным ковром. Старый бревенчатый дом с резными наличниками словно вырастал из этого цветущего великолепия. Солнечные лучи пробивались сквозь ветви, создавая причудливый узор света и тени на крашеных половицах просторного крыльца.
Ирина стояла у плетёного забора, собирая в корзину яблоневые лепестки. Длинная чёрная коса, теперь с редкими серебряными нитями седины, была перевязана знакомой красной лентой. Лицо, тронутое первыми морщинками в уголках глаз, выглядело безмятежным и счастливым.
Они купили этот дом через месяц после того, как всё закончилось. Тихое место в трёх часах езды от города, деревня Ольховка, где никто не знал их прошлого и не задавал лишних вопросов. Глеб быстро освоил пчеловодство — теперь у него было двадцать ульев, и мёд с добавлением трав, собранных Ириной, славился на всю округу. К ней самой снова потянулись люди. Узнавали как-то, через знакомых, приезжали из города, из соседних деревень. Кто за советом, кто за лечением, кто просто посмотреть на ту самую цыганку, о которой столько говорили.
— Пчёлы сегодня беспокойные, — голос Глеба прервал её размышления. — К перемене погоды.
Она обернулась, улыбнулась. Глеб сильно изменился за эти годы. Отрастил бороду, которая с каждым годом становилась всё серебристее, плечи его стали шире от физического труда, а в глазах поселилось спокойствие, которого никогда не было раньше. Он подошёл, обнял её за плечи.
— Не только к перемене погоды, — тихо ответила Ирина. — К переменам вообще.
— Что видишь?
— Грозу. Большую. Но после неё — свет.
Она указала на горизонт, где действительно собирались тучи. Небо темнело на глазах, ветер усиливался, раскачивая яблони.
— Пойдём в дом, надо окна закрыть.
Гроза разразилась ближе к вечеру. Дождь хлестал по крыше, ветер гнул ветви, молнии рассекали небо одна за другой. Старый дом поскрипывал, но стоял крепко. Ирина зажгла керосиновую лампу — свет отключили, как часто бывало в деревне в непогоду. Глеб сидел в кресле с книгой, Ирина хлопотала на кухне, ставила чайник.
Вдруг она замерла, прислушиваясь. Сквозь шум дождя ей послышалось что-то другое — слабый, едва различимый стук.
— Глеб, — тихо позвала она. — Там кто-то есть.
Он отложил книгу, подошёл к двери. Приоткрыл — и в ту же секунду порыв ветра едва не вырвал ручку. На пороге стояла девочка. Лет десяти-одиннадцати, худая, промокшая до нитки, дрожащая от холода. Вода стекала с волос, с одежды, а она смотрела на Глеба большими испуганными глазами и молчала.
— Боже мой! — Глеб подхватил девочку на руки, занёс в дом. — Ты откуда в такую погоду?
Ирина уже бежала с полотенцем, снимала с ребёнка мокрую одежду, закутывала в тёплый плед, усаживала поближе к печке. Девочка не сопротивлялась, только зубы у неё стучали так, что слышно было по всему дому.
— Пей, — Ирина поднесла к её губам кружку с горячим чаем, добавив туда каплю какой-то настойки из своих запасов. — Маленькими глотками.
Девочка пила, понемногу согреваясь. Когда дрожь унялась, Ирина присела рядом, погладила по мокрым волосам.
— Как тебя зовут, милая?
— Полина, — ответила девочка тихо, почти шёпотом.
— Откуда ты, Полина? Где твои родители?
— Я из детского дома. Из Заречного. — Она опустила глаза. — Родителей у меня нет.
Глеб переглянулся с Ириной. Заречное находилось в сорока километрах отсюда.
— Как же ты добралась до нас в такую грозу?
— Сначала на автобусе, до остановки у поворота. А потом пешком. Я давно собиралась, копила деньги на билет. Мне давали иногда, когда я помогала уборщице. А потом дождь начался, я всё равно пошла.
— Но почему к нам? — Глеб всё ещё не мог понять. — Ты знала, где мы живём?
Девочка подняла глаза. И Глеб вдруг замер. Глаза у неё были удивительные — светлые, голубые, с каким-то знакомым выражением. Он уже видел такие глаза однажды. Много лет назад.
— Я видела вас во сне, — просто ответила Полина. — Много раз. Добрую женщину с чёрной косой и седого мужчину, который ухаживает за пчёлами. Вы звали меня к себе. Говорили, что здесь мой дом.
Ирина медленно опустилась на скамейку рядом. Её лицо побледнело.
— Во сне, говоришь? И что ещё ты видела?
— Разное вижу, — девочка говорила спокойно, словно о чём-то обыденном. — Иногда знаю, что случится. Воспитательница говорила, что я вру, наказывала. Но я не вру. Просто вижу.
Ирина взяла её руку в свои ладони, закрыла глаза. Несколько секунд сидела неподвижно, потом открыла глаза и посмотрела на Глеба.
— У неё дар, — тихо сказала она. — Настоящий. Как у меня. Как у бабушки.
— Этого не может быть, — растерянно ответил Глеб. — Она чужая.
— Дар не спрашивает, своя или чужая. Он приходит к тем, кому предназначен.
Полина смотрела на них с детской серьёзностью.
— Вы меня прогоните? Я не хочу обратно. Там плохо. Воспитательница кричит, старшие обижают. А здесь... здесь как дома. Я сразу поняла, когда увидела.
Ирина погладила её по голове.
— Никто тебя не прогонит, милая. Переночуешь, отдохнёшь. А завтра будем решать.
Ночью Глеб долго не мог уснуть. Он сидел на кухне, смотрел на затихающую за окном грозу и думал. Слишком много странного случилось в его жизни за последние годы. И это появление девочки в грозу, её слова про сны — всё это не могло быть простым совпадением.
Ирина вышла из комнаты, где уложила Полину, присела рядом.
— Не спится?
— Не спится. Слишком всё это... необычно.
— Для нас с тобой необычно? После всего, что было?
Он усмехнулся.
— Ты права. Привыкнуть бы уже.
— Я видела, Глеб. Когда взяла её за руку, я увидела. Она не случайно пришла. Её судьба связана с нами. И не только через дар.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты заметил, какие у неё глаза? И родинка на шее?
Глеб вздрогнул. Он заметил. Светло-голубые глаза, точь-в-точь как у Вероники. И маленькая родинка за правым ухом — точно такая же была у его погибшей жены.
— Ты думаешь...
— Я ничего не думаю. Я вижу. Она сирота, Глеб. Никого у неё нет. А мы... у нас никого нет, кроме друг друга. Может, это судьба даёт нам шанс?
Он молчал долго, потом взял её руку в свою.
— Ты готова стать матерью?
— Я всегда была готова. Только своих родить не получилось. А тут... видимо, так распорядились силы, которым мы не смеем перечить.
Утром Полина проснулась от запаха блинов. Ирина хлопотала у печки, Глеб колол дрова во дворе. Солнце заливало комнату светом, гроза ушла, оставив после себя чистый, прозрачный воздух.
— Доброе утро, — Ирина обернулась к девочке. — Выспалась?
— Да, — Полина смотрела на неё с какой-то робкой надеждой. — А вы меня... отпустите?
— А ты хочешь уходить?
Девочка мотнула головой.
— Тогда оставайся. Поживёшь пока у нас. А там видно будет.
Так Полина осталась. Первое время она всего боялась, вздрагивала от громких звуков, подолгу молчала. Но постепенно оттаивала. Помогала Ирине по хозяйству, ходила с Глебом на пасеку, слушала по вечерам истории из их жизни. А они слушали её — про детский дом, про сны, про то, что она видит иногда.
Дар у неё проявлялся всё отчётливее. Могла сказать, у кого из соседей что болит, не заходя в дом. Находила потерянные вещи. Однажды указала, где в лесу заблудилась корова — и точно, нашли в овраге, запутавшуюся в валежнике.
— Она сильнее меня, — говорила Ирина Глебу. — В её возрасте я такой силы не имела. Если не научить управлять, может сломаться.
И она учила. Терпеливо, день за днём, как когда-то бабушка учила её.
Через полгода они оформили опекунство. Полина пошла в местную школу, подружилась с детьми, перестала вздрагивать по ночам. А летом, когда сад снова зацвёл, случилось то, что Ирина ждала и боялась одновременно.
Они сидели на крыльце втроём — Глеб, Ирина и Полина. Вечерело, солнце золотило верхушки яблонь, воздух был напоён ароматом цветов. Полина вдруг замерла, глядя в сторону калики.
— Там женщина стоит, — тихо сказала она. — В синем платье. Красивая, светлая. Улыбается.
Глеб побледнел. Ирина сжала его руку.
— Что она делает? — спросила она девочку спокойно, словно ничего особенного не происходило.
— Смотрит на нас. И на вас смотрит. — Полина повернулась к Глебу. — Она говорит... говорит, что вы не виноваты. Что всё правильно сделали. И что она рада за вас.
Глеб молчал, только рука его дрожала в руке Ирины.
— А ещё она говорит... — Полина прислушалась, словно к чему-то неразличимому для других. — Говорит, что теперь я её дочка. И ваша. Что так и должно быть.
— Вероника, — прошептал Глеб. — Это Вероника.
Ирина обняла его, прижалась к плечу.
— Она всегда с тобой, Глеб. Просто ты не видел. А Полина видит.
Девочка ещё долго смотрела в сторону калитки, потом улыбнулась и помахала рукой.
— Ушла, — сказала она. — Сказала, что будет приходить иногда.
В ту ночь они долго сидели на крыльце, глядя на звёзды. Полина уснула у Глеба на плече, утомлённая впечатлениями дня.
— Ты веришь? — тихо спросил он Ирину. — В то, что она видела?
— Я всегда верю тому, что вижу сама. А я вижу: эта девочка — наша судьба. Не кровь делает родными, Глеб. А любовь.
Через год они удочерили Полину официально. В деревне никто не удивился — все уже привыкли, что у цыганки и бывшего полковника свои порядки. К тому же Полина всем нравилась — добрая, приветливая, всегда поможет, словом не обругает.
А дар её всё рос. К четырнадцати годам она уже принимала посетителей вместе с Ириной, училась разбираться в травах, чувствовала болезни и беды. Ирина говорила, что из неё выйдет целительница посильнее бабушки Марии.
— Только учиться надо, — наставляла она. — Дар без знаний — как огонь без дров. Вспыхнет и погаснет.
Полина училась. Школу закончила с отличием, собралась в медицинский. Говорила, что хочет стать настоящим врачом, чтобы помогать и наукой, и даром.
В тот вечер, когда она получила аттестат, они сидели в саду. Яблони снова цвели, и воздух был таким же густым и сладким, как пять лет назад, когда Полина впервые переступила порог их дома.
— Помнишь, как ты пришла? — спросила Ирина. — В грозу, мокрая, испуганная.
— Помню. — Полина улыбнулась. — Я тогда точно знала, что здесь мой дом. И не ошиблась.
Глеб смотрел на них двоих — на жену и дочь, таких разных и таких похожих, — и чувствовал, как сердце переполняет благодарность. За всё. За эту странную, невероятную жизнь. За женщину, которая вошла в неё неожиданно и навсегда. За девочку, которую послала судьба.
— Споёшь? — попросил он Ирину. — Ту самую, первую.
Ирина кивнула, помолчала, собираясь с мыслями, и запела. Та самая древняя цыганская колыбельная полилась в вечернем воздухе, обволакивая, успокаивая, обещая защиту. Полина подхватила — она давно выучила слова, хотя не понимала их до конца. Её чистый молодой голос сливался с низким, бархатным голосом Ирины в удивительную гармонию.
Где-то в вышине, над цветущим садом, над старым домом, над всей деревней, зажигались первые звёзды. Белый голубь, который поселился на крыше ещё прошлым летом, слетел вниз и устроился на перилах крыльца, склонив голову, словно слушал.
Ирина допела, и долго ещё стояла тишина, нарушаемая только стрекотом сверчков и далёким колокольным звоном из соседнего села.
— Мама, — вдруг сказала Полина, — а бабушка Мария... она тоже поёт там?
— Поёт, доченька. — Ирина погладила её по голове. — Все наши поют. И твоя бабушка Вера тоже.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Они все здесь, с нами. Пока мы помним, пока любим — они с нами.
Глеб обнял их обеих, притянул к себе. Три силуэта на фоне закатного неба — седой мужчина, женщина с чёрной косой и девушка, в которой угадывалось что-то от обеих.
— Какое счастье, — тихо сказал он, — что вы у меня есть.
— Это не счастье, — ответила Ирина, глядя ему в глаза. — Это судьба. Которая привела нас друг к другу через всё, что было.
— И что теперь будет?
— Теперь будет жизнь. Простая, долгая, счастливая. С цветущим садом, с пчёлами, с людьми, которым нужна помощь. И с ней. — Она кивнула на Полину. — Нашей дочерью.
В саду стемнело, зажглись светлячки, и их зелёные огоньки смешались со звёздами, отражавшимися в маленьком пруду, который Глеб выкопал прошлой осенью. Где-то вдалеке залаяла собака, прокричала ночная птица. Им не нужно было больше слов. Всё главное было сказано. Всё важное — прожито.
А впереди была ещё целая жизнь.
---
Сейчас Полине уже девятнадцать. Она учится в медицинском, приезжает домой при любой возможности. Помогает матери принимать людей, разбираться в травах, чувствовать чужую боль. Говорят, что из неё выйдет врач лучше любого профессора — потому что она лечит не только руками, но и сердцем.
Глеб по-прежнему возится с пчёлами. Его мёд знают во всей области, приезжают даже из города. Ирина принимает всех, кто нуждается в помощи — бесплатно, за спасибо, за продукты, иногда просто за доброе слово.
А в деревне Ольховка до сих пор показывают дом, где живёт та самая цыганка, что видит сердцем. Говорят, что от её дома всегда пахнет яблоками и мёдом, что в нём легко и спокойно, и что каждому, кто переступает порог, она говорит самые нужные слова.
И ещё говорят, что иногда, в полнолуние, из сада слышится пение — древнее, гортанное, на непонятном языке. И что тот, кто слышит его, обретает покой в душе. Надолго. Иногда навсегда.
Круг судьбы замкнулся. Но это был не порочный круг предательства и боли, а круг любви, которая оказалась сильнее всего. Сильнее смерти, сильнее времени, сильнее любых испытаний. Потому что настоящая любовь не кончается никогда. Она просто ждёт своего часа, чтобы расцвести — как яблоневый сад в мае, как новая жизнь в старом доме, как звезда на вечернем небе.