— А ты уверена, деточка, что это платье... гм... подходит для приличного дома? Вырез такой, что мне даже как-то неловко смотреть. Словно ты, прости господи, на витрине себя выставила. У нас так не принято, мы люди простые, интеллигентные.
Элеонора Павловна промокнула губы салфеткой, оставив на ней жирный след от помады цвета перезревшей вишни, и победоносно оглядела стол. Марк, сидевший напротив, вжал голову в плечи. Он знал этот тон матери — елейный, тягучий, предвещающий бурю. Рядом хищно усмехнулась Жанна, его старшая сестра, поправляя на груди бесформенную кофту, которая, по её мнению, была верхом скромности и вкуса.
Марк хотел было вмешаться, сгладить, перевести тему на погоду или цены на гречку, но не успел.
— Ну что вы, Элеонора Павловна, — голос Киры прозвучал неожиданно легко, даже весело. Она подцепила вилкой кусочек жилистого мяса, которое хозяйка называла «фирменным жарким». — Товар надо показывать лицом, как говорится. Марк вот оценил, правда, милый? К тому же, я слышала, что закрытая одежда часто скрывает то, чего стесняются. А мне, к счастью, скрывать пока нечего.
Жанна поперхнулась компотом. Марк замер, боясь выдохнуть. Обычно девушки, которых он приводил знакомиться (а было их за тридцать пять лет всего две), после таких выпадов матери либо краснели и лепетали оправдания, либо замыкались в себе. Кира же сидела прямо, улыбалась уголками губ.
— Хм, — Элеонора Павловна сузила глаза. Первый раунд остался не за ней, и это её явно не устраивало. — А чем ты, говоришь, занимаешься? Кризис-менеджер? Звучит как-то... мужланисто. Наверное, тяжёлая работа? Нервная? Поэтому у тебя такой взгляд... оценивающий? Женщина должна нести уют, а не решать проблемы.
— О, тут вы правы, — с готовностью согласилась Кира, откладывая приборы. Есть это было решительно невозможно. — Работа у меня специфическая. Я прихожу туда, где всё рушится, и убираю лишнее. Иногда приходится резать по живому, чтобы организм выжил. Знаете, как хирург, только в бизнесе. Именно поэтому я так комфортно чувствую себя сегодня у вас. Профессиональная привычка — работать со сложными случаями.
Жанна громко стукнула чашкой о блюдце.
— Ты на что намекаешь? Что мы — сложный случай? Марк, ты слышишь, как она с матерью разговаривает?
— Я слышу, Жанна, — тихо сказал Марк. Внутри у него всё дрожало, но где-то глубоко, под слоями привычного страха перед матерью, шевельнулось странное чувство. Восхищение. — Кира просто отвечает на вопросы.
Ужин закончился скомкано. Когда они вышли в прохладный осенний вечер, Марк чувствовал себя выжатым лимоном. Он ждал упрёков в том, что он не защитил свою девушку. Но Кира лишь глубоко вдохнула воздух и рассмеялась.
— Ну и террариум, Маркуша, — сказала она без злобы, скорее с азартом. — Твоя мама — гроссмейстер пассивной агрессии. А Жанна... ну, там просто всё грустно. Ей бы к психологу, а не брата пилить.
— Прости, — буркнул Марк, открывая машину. — Я знал, что будет сложно, но не думал, что они начнут с порога.
— Брось, — Кира похлопала его по руке. — Это было даже познавательно. Но запомни, дорогой: они просто так не отстанут. Сейчас начнётся самое интересное.
Она оказалась права.
Следующие две недели превратились в бесконечную череду мелких диверсий. Элеонора Павловна и Жанна, видимо, решили, что прямая атака на «эту хамку» не сработала, и сменили тактику. Теперь мишенью стал сам Марк. Вернее, его время и внимание.
Телефон звонил каждый раз, когда Марк и Кира пытались побыть вдвоём. Стоило им сесть в кинотеатре — звонила Жанна: «Маме плохо, давление, не может найти тонометр!». Стоило им поехать за город — звонила мать: «Марк, сынок, срочно, у меня карниз обвалился, прямо на голову чуть не упал, приезжай!».
Марк дергался, бледнел, хватался за ключи. Рефлекс «быть хорошим сыном» был вколочен в него с детства ржавыми гвоздями чувства вины.
— Я должен ехать, Кир. Ну а вдруг правда плохо? — оправдывался он, стоя в прихожей с одним ботинком в руке.
— Марк, сядь, — спокойно говорила Кира, не отрываясь от ноутбука. — Карниз висел тридцать лет, провисит ещё час.
— Ты не понимаешь, они беспомощные...
— Они не беспомощные. Они — вампиры, которым скучно, — отрезала Кира.
Развязка этой фазы наступила во вторник вечером. Марк и Кира готовили ужин. Атмосфера была идеальной, пока не зазвонил телефон. На экране высветилось: «Мама».
Марк обречённо вздохнул и нажал «ответить». Из динамика полился страдальческий голос, достойный "Оскара":
— Сыночек... Марк... Всё, сил нет. Ноги отнялись, спину скрутило. В холодильнике мышь повесилась, Жанна на работе задерживается... Хлеба нет, молока нет. Я тут лежу одна, голодная, никому не нужная... Привези, пожалуйста, продуктов. И лекарство, то самое, в синей пачке. Я умираю, сынок.
Марк побелел.
— Мам, я сейчас... Я приеду. Диктуй список.
Он уже метнулся к куртке, но Кира мягко, но настойчиво преградила ему путь. В её глазах плескался холодный расчёт.
— Стоять, — сказала она тихо. — Ты никуда не поедешь.
— Кира, ты не слышала? Она голодная! Ей плохо!
— Сядь, — Кира выхватила у него телефон. — Я решу это.
— Как ты решишь?! Ей нужны продукты сейчас!
— Именно. Сейчас.
Кира быстро застучала пальцами по экрану своего смартфона. Приложение службы доставки, раздел «Экспресс».
— Так... Хлеб, молоко, творог, фрукты... Возьмём корзину «Премиум», чтоб не жаловались. Лекарство... Ага, есть в аптеке рядом с их домом, курьер захватит. Доставка «до двери». Оплата картой. Всё.
— Что всё? — Марк растерянно моргал.
— Курьер будет у них через пятнадцать минут. Максимум двадцать. Быстрее, чем ты через пробки.
Марк осел на стул.
— Но... ей же нужно внимание...
— Ей нужны были продукты, Марк. Она так сказала. Если ей нужно внимание — пусть так и говорит: «Сынок, я соскучилась, приезжай пить чай». А шантажировать голодом и смертью — это, знаешь ли, низкий жанр.
Через двадцать минут телефон Марка взорвался. Звонила Элеонора Павловна. Голос её был далёк от умирающего — в нём звенела ярость.
— Ты что натворил?! — взвизгнула трубка так, что Кира услышала это с другого конца кухни. — Я открываю дверь, думаю, это ты, а там какой-то мужик! В кепке! Суёт мне пакеты! Ты нас за кого держишь? Ты мать на курьера променял?!
— Мам, — Марк потёр переносицу, глядя на спокойную Киру. — Ты сказала, что голодна и нет лекарств. Продукты у тебя? Лекарство там?
— Причём тут продукты?! — сорвалась мать. — Я хотела видеть тебя! А ты... ты просто откупился! Это всё она, да? Эта твоя... стерва научила?
— Мама, у меня ужин. Продукты свежие, кушай на здоровье. Пока.
Марк нажал «отбой» и посмотрел на телефон, как на ядовитую змею. В доме было тихо, пахло жареным мясом и розмарином. И никто не требовал немедленно бросать всё и мчаться спасать мир в масштабах одной отдельно взятой хрущёвки.
— Ты была права, — глухо сказал он.
— Я знаю. Но расслабляться рано. Сейчас они пойдут ва-банк.
И они пошли.
Прошло три дня тишины. Элеонора Павловна не звонила. Жанна не писала гневных сообщений в мессенджеры. Марк начал надеяться, что буря миновала, что они поняли и приняли новые правила игры. Наивный.
В субботу утром позвонила Жанна. Голос был сухим, официальным, как повестка в суд.
— Марк, нам надо поговорить. Приезжай сегодня к двум. Один. Это не просьба. Это касается будущего нашей семьи.
— Что случилось? С мамой что-то?
— Приезжай — узнаешь. И без... неё.
Марк посмотрел на Киру. Она пила кофе и читала новости.
— Езжай, — кивнула она, не поднимая глаз. — Но помни: всё, что они скажут, будет использовано против тебя. Не подписывай никаких документов и не обещай ничего, пока не выйдешь на свежий воздух.
Когда Марк вошёл в квартиру матери, он сразу понял: это трибунал. В гостиной было темно, шторы задёрнуты, горел только торшер в углу, отбрасывая длинные зловещие тени. Элеонора Павловна сидела в своём любимом кресле, как королева в изгнании — в чёрном платье. Жанна стояла рядом, скрестив руки на груди, исполняя роль прокурора и палача одновременно.
Марку не предложили чаю. Ему указали на жесткий стул посреди комнаты.
— Мы долго думали, сынок, — начала мать, и голос её дрожал от сдерживаемого трагизма. — И решили, что так дальше продолжаться не может.
— Что именно, мам?
— Всё! — рявкнула Жанна. — Ты посмотри на себя! Ты стал другим человеком. Чужим! Ты не приезжаешь, ты хамишь матери, ты присылаешь к нам каких-то лакеев с едой, как будто мы нищие! Это всё влияние этой... этой женщины.
— Киры, — твёрдо поправил Марк.
— Неважно! — Элеонора Павловна махнула платком. — Она тебя ломает, Марк. Она холодная, расчётливая, циничная. Она не любит тебя, она тебя использует. Ей просто удобно. А мы... мы твоя кровь. Мы те, кто тебя вырастил, кто ночей не спал.
— К чему этот разговор? — Марк почувствовал, как внутри начинает закипать раздражение.
— К тому, что пришло время выбирать, — торжественно провозгласила мать. Она выпрямилась, и в её глазах сверкнул фанатичный блеск. — Или она — или мы.
— Вы серьёзно? — тихо спросил Марк.
— Абсолютно, — отчеканила Жанна. — Если ты выйдешь за эту дверь и вернёшься к ней, можешь забыть, что у тебя есть мать и сестра. Мы не позволим этой... грязи быть частью нашего рода. Выбирай, Марк. Сейчас.
Марк смотрел на них. На мать, которая симулировала сердечные приступы, чтобы он не ехал в отпуск. На сестру, которая отгоняла от него всех девушек, потому что сама была глубоко несчастна и не хотела оставаться в одиночестве с деспотичной матерью.
Он вдруг увидел их такими, какие они есть. Не родными людьми, а двумя испуганными, злыми женщинами, которые построили вокруг себя крепость из обид и манипуляций и теперь пытаются замуровать в ней и его.
Марк медленно встал.
— Я не буду выбирать, — сказал он спокойно.
— Значит, ты выбираешь её?! — взвизгнула мать.
— Я выбираю себя, мам. Я выбираю жить своей жизнью, а не быть вашим аниматором и бесплатной службой психологической поддержки. Кира тут ни при чём. Она просто показала мне, что можно жить иначе. Без истерик. Без шантажа.
— Предатель! — выплюнула Жанна. — Ты пожалеешь! Она выкинет тебя через месяц, и ты приползёшь к нам! А мы не откроем!
— Может быть, — Марк пожал плечами. — Риск есть всегда. Но это будет мой риск и моя жизнь.
Он развернулся и пошёл в свою бывшую комнату. Там, в шкафу, оставались кое-какие вещи: документы, старый ноутбук, пара коробок с книгами.
Через десять минут он стоял в прихожей с сумкой через плечо. Женщины стояли стеной, преграждая путь, но в их глазах уже читался страх. Они поняли. Он не блефует.
— Сынок... — голос матери дрогнул, сменив тональность с гнева на жалость. — Не уходи. Мы же пошутили. Мы просто волнуемся. Ну какая любовь, Марк? Ты же наш...
Марк мягко отодвинул её с дороги. Рука матери была лёгкой и сухой, как осенний лист.
Щелчок замка прозвучал как точка в конце длинного, бездарно написанного романа.
Марк сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Вылетев из подъезда, он жадно вдохнул воздух. У бордюра стояла машина Киры. Она сидела за рулём, опустив стекло.
Увидев его с сумкой, она не стала задавать вопросов. Просто улыбнулась — тепло, по-настоящему.
— Живой?
— Живой, — выдохнул Марк, закидывая сумку на заднее сиденье. — Поехали. Куда угодно, только подальше отсюда.
Машина плавно тронулась, увозя его в новую жизнь, где проблемы решают словами, а не валидолом.
В квартире на третьем этаже воцарилась тишина. Мёртвая, ватная тишина.
Элеонора Павловна и Жанна стояли в коридоре, глядя на закрытую дверь. Враг ушёл. Объект борьбы исчез. Победа? Технически — да. Чужачка изгнана, сын... сын потерян, но зато последнее слово осталось за семьей.
Только вот радости почему-то не было.
Жанна медленно повернулась к матери. Её лицо, лишённое косметики, казалось серым и старым.
— Ну что, довольна? — прошипела она. Яд, который раньше предназначался Кире и Марку, теперь искал новый выход. — Доигралась со своими концертами? «Я умираю, я умираю»... Вот он и ушёл, чтобы не видеть твоих спектаклей.
Элеонора Павловна вздрогнула, словно её ударили. Она выпрямилась, и её глаза, минуту назад полные слёз, сузились в две щёлочки.
— Как ты со мной разговариваешь? — голос её наливался привычной свинцовой тяжестью. — Неблагодарная. Живёшь в моей квартире, ешь мой хлеб... Это ты виновата! Это ты его накручивала! Если бы ты нашла себе мужика, а не сидела у моей юбки, Марк бы не ушёл!
— Ах, я виновата?!
Крики заполнили квартиру, отражаясь от старых ковров и хрусталя в серванте. Снаружи темнело, но свет они не включали. Теперь, когда жертва сбежала, хищницы неизбежно начнут пожирать друг друга.