История, которую я расскажу, началась не с громкого скандала, не с измены и даже не с того момента, когда Вера Николаевна, сорокадвухлетняя женщина с мягкими чертами лица и всегда чуть виноватым взглядом, наконец поняла, что больше не может.
Всё началось гораздо раньше. С маленьких, незаметных уколов. С фраз, брошенных вскользь. С взглядов мимо, сквозь, поверх.
Но если искать точку невозврата, то это был августовский вечер, когда семья Кравцовых отмечала двадцатилетие совместной жизни.
Вера готовилась к этому дню неделю. Она перебрала три десятка рецептов, выбирая идеальное меню. Заказала торт в той самой кондитерской, куда Георгий когда-то водил её на первом свидании. Купила новое платье — скромное, цвета морской волны, которое, как она надеялась, освежит её уставшее лицо.
В квартире пахло жареным мясом, свежей выпечкой и духами «Шанель», которые Георгий подарил ей на прошлый Новый год (вернее, его секретарша купила, а он подписал открытку).
Гости — три пары друзей, с которыми они дружили ещё со студенческих времён, — расселись за столом. Георгий, высокий мужчина с начинающей седеть висками и привычкой говорить громче всех, сидел во главе стола, как полагается хозяину дома.
Вера суетилась, подливала вино, подносила закуски, следила, чтобы у всех всё было. Она не успела толком поесть сама, но это её не смущало. Так было всегда.
— Верочка, садись уже, — позвала её подруга Светлана. — Ты же с ног валишься!
— Сейчас, сейчас, — улыбнулась Вера, ставя на стол горячее. — Только салфеток принесу.
Когда она наконец опустилась на стул, Георгий уже произносил тост. Он любил тосты. Красивые, пафосные, с цитатами из классиков.
— ...И я благодарен судьбе за эти двадцать лет, — говорил он, обводя присутствующих торжественным взглядом. — За моих замечательных дочерей, Лизу и Настю. Они — моя гордость, мой смысл, мой главный проект в жизни.
Вера улыбнулась. Конечно, дети — это главное. Она и сама так считала.
— Благодарен своей матери, — продолжил Георгий, — которая до сих пор печёт мне пироги с капустой и всегда готова помочь мудрым советом. Мама — это святое.
Его мать, Клавдия Семёновна, женщина властная и не терпящая возражений, сидела рядом с невесткой и кивала с довольным видом.
— Ну и, конечно, — Георгий поднял бокал выше, — моей жене, которая... ну, которая тоже рядом все эти годы. Вера, спасибо, что терпишь меня.
Он засмеялся. Гости подхватили смех. Чокнулись. Выпили.
Вера тоже подняла бокал, но губы не коснулись вина. Она смотрела на скатерть и вдруг отчётливо поняла: он даже не назвал её имени в благодарности. Она была в списке, как приложение. «Тоже рядом». «Терпит».
Вечер тянулся, как вязкий сироп. Вера механически улыбалась, кивала, отвечала на вопросы. А внутри росло что-то холодное и тяжёлое.
Когда последние гости ушли, Георгий, развалившись на диване, сказал:
— Отличный вечер получился. Ты молодец, Верк. Всё было вкусно.
Она стояла на кухне, глядя на гору грязной посуды.
— Георгий, — тихо позвала она.
— М?
— Почему ты не поблагодарил меня в тосте? Нормально, я имею в виду. Как благодаришь дочерей или маму.
Он поднял голову, удивлённо посмотрел на неё.
— Так я же сказал «спасибо». Ты что, обиделась?
— Ты сказал «тоже рядом». Как будто я... диван. Или холодильник. Тоже стоит рядом двадцать лет.
Георгий фыркнул:
— Вера, ты серьёзно? Из-за формулировки в тосте устраиваешь разбор полётов? Я устал, не до этого сейчас.
— Но почему я...
— Потому что ты моя жена! — перебил он, раздражаясь. — Жена — это само собой разумеющееся. Дети — это достижение. Мама — это святое. А ты — ты просто есть, понимаешь? И это нормально! Не надо искать проблемы на пустом месте.
Он встал и ушёл в спальню. Вера осталась стоять на кухне, сжимая в руках мокрую тряпку для посуды.
«Просто есть».
Эти слова, как заноза, вонзились ей под кожу.
Следующие дни Вера ходила как во сне. Она выполняла привычные дела: готовила завтраки, собирала дочерей в школу, гладила Георгию рубашки, ездила к свекрови помогать с уборкой (потому что «мама уже не молодая, а ты что, не можешь съездить?»).
Но внутри что-то изменилось. Вера начала замечать.
Замечать, как Георгий, приходя с работы, первым делом звонит матери: «Как дела, мам? Что доктор сказал?» — а ей бросает лишь: «Ужин готов?»
Замечать, как он часами играет с дочерями в настольные игры, расспрашивает об их делах, но никогда — никогда! — не спросит у неё: «Как ты, Вера? Как прошёл твой день?»
Замечать, как на её день рождения он дарит ей блендер («Тебе же будет удобнее готовить!»), а матери на тот же праздник — путёвку в санаторий.
Она будто надела очки и впервые за двадцать лет увидела свою жизнь чётко.
Однажды вечером, когда Георгий в очередной раз сказал: «Мам звонила, у неё кран течёт. Съезди завтра, починишь», — Вера тихо ответила:
— Нет.
Он оторвался от телефона:
— Что «нет»?
— Я не поеду. Пусть сантехника вызовет.
— Вера, ты о чём? Это же моя мать!
— Георгий, — она посмотрела ему в глаза, — а я кто?
Он растерялся:
— Ты... ты моя жена.
— И что это значит для тебя?
— Ну... — он замялся. — Жена — это тыл, опора, понимаешь? Ты же сама хотела семью, детей, дом.
— Я хотела быть любимой, — тихо сказала Вера. — А стала прислугой.
Георгий вскочил:
— Какая прислуга?! Ты с ума сошла! У тебя всё есть! Квартира, деньги на продукты, я не пью, не гуляю! Чего тебе ещё надо?
— Чтобы ты хоть раз спросил, как я. Чтобы в годовщину свадьбы ты назвал моё имя не в конце списка. Чтобы я не была для тебя «само собой разумеющейся».
Он смотрел на неё, как на сумасшедшую:
— Вера, у тебя что, климакс начался? Гормоны шалят? Сходи к врачу!
Вера встала и вышла из комнаты.
На следующий день Вера не встала в шесть утра, чтобы приготовить Георгию завтрак. Она проспала до восьми. Когда спустилась на кухню, муж уже ушёл на работу, оставив на столе записку: «Кофе нет. Опоздал на встречу. Спасибо большое».
Последняя фраза была написана с нажимом, буквы продавили бумагу.
Вера молча смяла записку и выбросила её в мусорное ведро.
Дочери смотрели на мать с любопытством и лёгкой тревогой.
— Мам, ты чего такая? — спросила старшая, Лиза, семнадцатилетняя девушка с острым умом и привычкой видеть больше, чем говорят вслух.
— Просто устала, солнышко, — ответила Вера, наливая себе чай.
— От чего?
Вера замерла с чашкой в руках. От чего? От невидимости. От того, что двадцать лет она растворялась в других людях, пока от неё самой почти ничего не осталось.
— От того, что забыла, кто я такая, — тихо сказала она.
Лиза нахмурилась, но промолчала.
Следующие недели в доме Кравцовых царила странная, напряжённая атмосфера. Вера перестала делать многие вещи, которые раньше считала своими обязанностями.
Она не звонила свекрови каждый день с вопросом «Как здоровье?». Не ездила к ней по первому зову. Не гладила Георгию рубашки — он вполне мог сам или отдать в химчистку.
Она записалась на курсы английского языка, о которых мечтала ещё в молодости, но бросила после рождения первой дочери. Стала ходить в бассейн по вторникам и четвергам. Купила себе книгу, которую хотела прочитать лет десять назад, но всё было «не до того».
Георгий реагировал на эти изменения с растущим раздражением.
— Вера, у мамы день рождения через неделю. Что будем дарить? — спросил он как-то вечером.
— Не знаю. Что ты хочешь ей подарить?
— Я? — он удивился. — Ты же обычно всё придумываешь.
— Раньше придумывала. Теперь это твоя мама, ты и думай.
— Какого чёрта?! — взорвался Георгий. — Что с тобой происходит? Ты ведёшь себя как эгоистка!
— Эгоистка? — Вера медленно подняла голову от книги. — Георгий, я двадцать лет делала всё для этой семьи. Я забыла, когда последний раз делала что-то для себя. И это делает меня эгоисткой?
— Ты выбрала эту жизнь! — он ткнул пальцем в её сторону. — Никто тебя не заставлял! Ты сама хотела быть женой и матерью!
— Хотела быть. Не хотела раствориться, — Вера закрыла книгу. — Георгий, скажи честно: когда ты последний раз интересовался мной? Не тем, готов ли ужин и выглажены ли рубашки. А мной. Моими мыслями, чувствами, мечтами?
Он открыл рот, закрыл. Потом зло бросил:
— У меня работа, ответственность! Мне некогда заниматься твоими «мечтами»!
— Зато на мечты дочерей время есть. На звонки маме — тоже. А на меня — нет, — она встала. — Я поняла. Спасибо за честность.
— Ты что, психуешь из-за этого?! — крикнул он ей в спину.
Вера обернулась:
— Я не психую. Я просто наконец проснулась.
Разговор, который всё изменил окончательно, случился через месяц. Вера сидела на кухне с дочерьми, когда зазвонил телефон Георгия. Он был в душе, и Лиза, не глядя, подняла трубку:
— Алло? Папа занят... Что? Да, я передам.
Она отключилась и посмотрела на мать:
— Мам, это бабушка. Она говорит, что ей плохо, надо срочно приехать. Но голос у неё обычный, даже бодрый какой-то.
Вера устало вздохнула. Клавдия Семёновна любила такие «срочные» вызовы. Обычно оказывалось, что ей просто скучно или нужно повесить шторы.
Георгий вышел из ванной, и Лиза передала ему информацию. Он тут же начал одеваться.
— Вера, поехали. Мама плохо себя чувствует.
— Нет, — спокойно ответила она.
— Что?
— Я не поеду. Поезжай сам.
— Вера, это моя мать! Ей плохо!
— Тогда тем более тебе надо ехать. Я не нужна.
Георгий остановился, лицо его налилось краской:
— Знаешь что? Да! Ты не нужна! Потому что в последнее время от тебя никакого толку! Ты думаешь только о себе! Моя мать хотя бы всегда была рядом, всегда помогала, а ты... ты превратилась в чёрт знает что!
Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая.
Лиза и Настя замерли, глядя на родителей.
Вера медленно встала. Голос её был тихим, но твёрдым:
— Георгий, твоя мать была рядом, когда я лежала с воспалением лёгких три года назад, а ты был в командировке? Нет. Её не было. Рядом была моя мама.
Она сделала шаг к нему:
— Твоя мать помогала, когда у Насти была температура сорок, а ты сказал, что у тебя важная встреча? Нет. Я сидела с ней в больнице трое суток одна.
Ещё шаг:
— Твоя мать всегда была рядом. А я? Где была я все эти годы, Георгий?
Он молчал, сжав челюсти.
— Я была невидимкой, — закончила Вера. — Я была так близко, что ты перестал меня замечать. Я была настолько «само собой разумеющейся», что превратилась в воздух. Ты дышишь мной, но не видишь.
— Вера, хватит этих... театральных монологов! — он махнул рукой. — Ты просто избаловалась! Захотелось внимания, цветочков, серенад под окном? Мы взрослые люди, у нас семья, быт, обязанности!
— У тебя обязанности, — тихо сказала она. — Перед детьми. Перед матерью. Перед работой. А передо мной у тебя их нет. И это я поняла.
Она прошла мимо него в спальню и достала из шкафа чемодан.
— Что ты делаешь?! — голос Георгия дрогнул.
— Уезжаю. К маме. Мне нужно время подумать.
— Ты не можешь просто взять и уехать! У нас дети!
— Дети уже большие. Лизе семнадцать, Насте четырнадцать. Они справятся. Да и ты всегда говорил, что дети для тебя главное. Вот и займись ими, — она методично складывала вещи.
Георгий стоял, открыв рот. Впервые за все годы он не знал, что сказать.
— Вера... ну ты чего... Я же не хотел... Ну приеду, извинюсь перед мамой от твоего имени...
Она остановилась и посмотрела на него:
— Георгий, ты до сих пор не понял? Дело не в твоей матери. Дело в том, что я для тебя ничего не значу. И я устала притворяться, что мне это не больно.
Вера прожила у своей матери два месяца. Георгий звонил каждый день первую неделю. Потом через день. Потом раз в неделю.
Его сообщения эволюционировали от «Вернись немедленно, это глупо!» через «Детям тебя не хватает» до «Может, и правда нам нужен перерыв».
Дочери приезжали к ней по выходным. Лиза как-то сказала:
— Мам, ты стала другой. Живее что ли.
Вера улыбнулась:
— Я стала собой, солнышко. Впервые за двадцать лет.
Она устроилась на работу в библиотеку. Дочитала книгу. Записалась в театральную студию для взрослых. Перестала чувствовать вину за то, что живёт.
Когда через три месяца Георгий приехал к ней «серьёзно поговорить», он принёс цветы и коробку конфет.
— Вера, давай попробуем ещё раз, — сказал он устало. — Я... я понял, что был не прав. Я действительно не ценил тебя. Прости.
Она смотрела на него и видела уставшего, растерянного мужчину, который впервые столкнулся с бытом и одиночеством.
— Георгий, ты извиняешься, потому что понял, что был не прав, или потому что тебе неудобно без меня?
Он замялся:
— Ну... и то, и другое. Разве это важно?
— Очень важно, — она вздохнула. — Ты скучаешь не по мне. Ты скучаешь по горячему ужину на столе и выглаженным рубашкам.
— Вера, это несправедливо...
— Справедливо. Ты хочешь вернуть жену-функцию. А я больше не хочу ею быть.
Они развелись через полгода. Тихо, без скандалов, почти по-деловому.
Георгий через год женился на женщине на пятнадцать лет младше. Вера слышала от дочерей, что он снова счастлив, снова в центре внимания.
А она научилась жить для себя. Не эгоистично. Просто — для себя тоже. Наравне с другими.
Лиза как-то спросила её:
— Мам, ты жалеешь?
Вера подумала и честно ответила:
— Жалею, что потратила двадцать лет на то, чтобы быть невидимой. Но не жалею, что наконец стала видимой. Хотя бы для самой себя.
Вопросы для размышления:
- Георгий действительно не любил Веру или просто воспринимал её роль в семье по-другому — как должное, как фундамент, на который не принято обращать внимание, потому что он "всегда на месте"? Можно ли разделить эти две вещи, и есть ли разница для того, кто оказался в роли "невидимки"?
- В какой момент Вера должна была что-то изменить — сразу, как только почувствовала первые признаки обесценивания, или её двадцатилетнее молчание тоже было её выбором, за последствия которого она несёт ответственность?
Советую к прочтению: