Дверь не поддалась. Мария налегла плечом — дубовая громада даже не дрогнула. Окно манило пустотой, но четвертый этаж бросал в дрожь. Девушка сползла на пол у кровати, обхватила колени и разрыдалась. Внизу гремели голоса, звенели бокалы, хохотали женщины. Страх заползал под кожу ледяными пальцами.
Ее купили. Как вещь. Как товар.
Мария Строганова происходила из обедневшей дворянской семьи. Матушка умерла от чахотки, когда дочери исполнилось двенадцать. Отец, титулярный советник в отставке, души не чаял в единственной дочери. Пока служил, успел дать ей хорошее образование: французский, немецкий, английский, музыку, танцы. После отставки занемог, но Мария уже сама зарабатывала частными уроками — помогала чем могла.
Похоронив отца, девятнадцатилетняя Мария осталась одна. Ни родственников, ни денег, ни теплой шали на зиму.
— Ищите место гувернантки, барышня, — советовала бывшая крепостная, нянчившая ее с пеленок. — Образование у вас отменное, манеры благородные. Возьмут непременно.
Объявление в «Петербургских ведомостях» Мария прочла трижды. «Молодая особа требуется для воспитания детей. Москва, жалованье сорок рублей. Собеседование в Петербурге».
— Сорок рублей! — ахнула девушка. — Нянюшка, я поеду!
Особняк на Фонтанке поражал воображение. Колонны, мраморные львы у входа, швейцар в расшитой ливрее. Мария оробела, но переступила порог. Хозяйка, статная дама с тяжелым взглядом, представилась купчихой Корсаковой.
— Происхождение? — осведомилась она, разглядывая гостью, как лошадь на ярмарке.
— Дворянка. Отец — титулярный советник, покойный.
— Родные в столице?
— Никого. Я одна.
Корсакова довольно кивнула.
— Превосходно. У меня четверо детей, младшему шесть. Жить будете в московском доме, как родная. Жалованье — сорок рублей, стол и платье за мой счет.
Мария вылетела на улицу окрыленная. Сорок рублей! Она сможет откладывать, купить новое пальто, а там, глядишь, и судьба улыбнется.
У ворот ее догнал старый дворник, снял картуз, почесал затылок:
— Барышня, позвольте слово молвить... Вы с Корсаковой-то поосторожней. Слыхал я про нее недоброе.
— Что вы, дедушка! — улыбнулась Мария. — Такой дом, такие люди!
Дворник только вздохнул и поплелся прочь.
Через три дня Мария тряслась в перекладной кибитке рядом с новой хозяйкой. Корсакова всю дорогу молчала, лишь изредка косилась на девушку с непонятным выражением — словно прикидывала что-то.
— Детки, поди, заждались? — робко спросила Мария.
— Дети на даче, — отрезала купчиха. — В Москву прибудем — все узнаете.
Москва встретила духотой и запахом сена. Особняк в Гнездниковском переулке оказался еще роскошнее петербургского: мраморные лестницы, хрустальные люстры, картины в тяжелых рамах.
— Жди здесь, — бросила Корсакова и скрылась за дубовой дверью.
Мария осталась в прихожей. Мимо прошмыгнула горничная, окинула ее быстрым взглядом.
— Барышня, вас проводить?
— Да, будьте любезны.
Комната на втором этаже оказалась маленькой, но уютной — кружевные занавески, пуховая перина, образ Спасителя в углу.
— Вещей не разбирайте, — предупредила горничная. — Хозяйка велела сидеть смирно, никуда не ходить. Позовут — выйдете.
— А дети?
— Сказано же: на даче.
Дверь закрылась. Щелкнул замок. Мария подождала, дернула ручку — заперто. Сердце тревожно ёкнуло.
— Глупости, — успокоила себя девушка. — В Москве всякое бывает, берегут от лихих людей.
Вечером дом ожил. Гремела музыка, слышались пьяные выкрики, визгливый женский смех. Кто-то пробежал по коридору, за ним еще кто-то. Мария приникла к замочной скважине — мелькали тени, цветные юбки, мужские сюртуки.
— Хозяйка! — закричала она, колотя в дверь. — Марфа Игнатьевна!
Никто не ответил.
Утром принесли завтрак. Горничная поставила поднос и указала на стул:
— Платье вам новое прислали, барышня. Вон там, извольте взглянуть.
Мария обернулась. Платье из лилового шелка, с глубоким вырезом, открытыми плечами — совсем не для занятий с детьми.
— Это что за срам? Я такое не надену!
— Хозяйка велела, — пожала плечами горничная. — Гости придут знакомиться.
— Какие гости? Где дети? Отвечайте!
Но дверь уже захлопнулась.
Днем явилась Корсакова с двумя господами. Один — пожилой, с бакенбардами, другой — молодой, вертлявый, с маслеными глазками.
— Вот, рекомендую, наша новая воспитанница, — объявила купчиха, подталкивая Марию вперед. — Марья Степановна, дворянка, образованная.
Господа оглядели девушку с откровенным интересом. Молодой даже присвистнул:
— Хороша, чертовка! Марфа Игнатьевна, вы как всегда на высоте.
— У меня все такие, — усмехнулась Корсакова.
Когда гости ушли, Мария набросилась на хозяйку:
— Что все это значит?! Где дети? Зачем эти люди?
— Детей нет, — спокойно ответила Корсакова, усаживаясь в кресло. — А ты, дурочка, в золотое место попала. Будешь здесь жить — горя не знать. Кавалеры к тебе богатые ходить станут, деньгами осыпать. Мне процент, тебе остальное. Рублей сто в месяц, не меньше. А там, глядишь, и двести. Через год собственный выезд купишь, в бриллиантах ходить будешь.
Мария отшатнулась, будто пощечину получила:
— Вы... вы в публичный дом меня привезли?! Я дворянка! Я в полицию пойду!
— Куда вы пойдете, милая? — усмехнулась Корсакова. — Денег у вас ни гроша, документы у меня. Здесь, голубушка, либо по-хорошему, либо по-плохому. Выбирайте.
Мария замахнулась, но купчиха ловко перехватила руку.
— Экая дуреха! Посидите, подумайте. Через неделю сами благодарить будете.
Дверь захлопнулась, лязгнул засов.
Мария металась по комнате, как подстреленная птица. Пробовала высадить дверь — бесполезно. Открыть окно — высоко, внизу какие-то мрачные фигуры курят, сторожат.
Вечером пришли «девушки». Трое размалеванных особ впорхнули в комнату, защебетали:
— Что ломаешься, подруга? Жилье хорошее, кормежка отменная. А мужчины — они ласковые, ежели подход найти.
— Прочь! — закричала Мария. — Вон отсюда, бесстыжие!
— Ну и злись. Только знай: все через это прошли. Привыкнешь.
Одна из девиц, совсем молоденькая, задержалась в дверях:
— Ты не бойся так... Меня тоже обманом привезли, из Калуги. А теперь ничего, даже весело. Обвыкнешься.
Мария плюнула ей вслед.
Ночью ломились в дверь двое. Матерились, требовали открыть, угрожали. Мария придвинула к двери тяжелый шкаф, забилась в угол и просидела до рассвета, трясясь от ужаса.
Утром Корсакова потеряла терпение.
— Не хочешь по-хорошему? — прошипела она, войдя с двумя верзилами. — Всыпьте ей, дуре, чтоб умней была.
Удар обрушил темноту.
Очнулась Мария от запаха нашатыря. Над ней склонился пожилой мужчина в очках — сухой, с усталыми глазами.
— Лежите смирно. Я доктор. Сильный ушиб, но кости целы. Пара дней — и все пройдет.
— Доктор! — Мария вцепилась в его руку мертвой хваткой. — Помогите! Меня держат насильно! Я не здешняя, я гувернантка! Напишите моей тетке в Петербург, вот адрес!
Врач отвел глаза, помялся:
— Сударыня, я здесь человек подневольный. Корсакова меня озолотит, если выдам. Мне жить еще хочется...
— Доктор, умоляю! Христом Богом, Спасителем! Век за вас молиться буду!
Он поглядел на дверь, сунул записку в карман жилета.
— Попытаюсь, сударыня. Но не обещаю.
Два дня тянулись бесконечно. Марию больше не били, но и не выпускали. Кормили, поили, уговаривали. Приходили какие-то люди, смотрели, торговались с Корсаковой.
— Девственница, дворянка, образование столичное, — нахваливала купчиха. — Такая знаешь сколько сто́ит? Любой князь озолотит.
На третий день в дверь постучали условленным стуком — три коротких удара. Мария кинулась к скважине: в коридоре стоял доктор. Рядом с ним маячила та самая горничная, что приносила завтрак, — видимо, он сумел ее подкупить.
— Сударыня, — шепнул он, — ваша тетка письмо получила. Послезавтра ждите полицию. Держитесь, храни вас Господь.
Они исчезли.
Утром следующего дня дом гудел, как растревоженный улей. Крики, топот, женский визг, звон посуды. Шаги замерли у двери, лязгнул отпираемый замок.
— Мария Степановна Строганова? — спросил офицер в шинели с бляхой. — Вы свободны, сударыня. Следуйте за мной.
В участке составили протокол, сняли показания. Мария подала прошение московскому генерал-губернатору. Дом Корсаковой обыскали, нашли еще двенадцать девушек — из Калуги, Тулы, Орла, Рязани. Сама Корсакова пыталась уйти через черный ход, но ее изловили во дворе.
В Петербург Мария вернулась другим человеком. Похудевшая, бледная, с затравленным взглядом. По ночам ей снились запертые двери, пьяные голоса и лиловое шелковое платье с глубоким вырезом.
— Никогда больше, — шептала она в подушку. — Никогда.
В гувернантки Мария больше не нанималась — боялась объявлений, боялась чужих домов, боялась Москвы. Давала частные уроки на дому, жила тихо, незаметно. Замуж так и не вышла.
Старый дворник, встречая ее у ворот, всякий раз крестился:
— Спас Господь, барышня. Спас Господь.
Она молча кивала и спешила в свою каморку. А по ночам все еще снилось: дубовая дверь, которая не поддается, и голоса внизу, под самой комнатой.