– Мам, ты не волнуйся, я за квартирой пригляжу, – Марина говорила бодро, поправляя матери подушку. – Цветы полью, форточки закрою. Ты лечись спокойно.
Галина Сергеевна лежала на больничной койке и смотрела на дочь. Марина улыбалась, но как–то суетливо, торопливо. Всё поглядывала на часы, переминалась с ноги на ногу. Будто хотела побыстрее уйти.
– Ключи у тебя есть? – спросила Галина Сергеевна.
– Есть, мам, конечно. Я же цветы тебе поливала, когда ты в санаторий ездила. Помнишь?
– Помню.
– Ну вот. Всё будет хорошо. Тебе сколько лежать сказали?
– Минимум две недели. Потом посмотрят.
– Ну и лежи. Отдыхай. Кормят тут нормально?
– Нормально.
Марина чмокнула мать в щёку, подхватила сумку и ушла. Каблуки зацокали по коридору и стихли. Галина Сергеевна откинулась на подушку и посмотрела в потолок. Потолок был казённый, в мелких трещинах. Из коридора пахло хлоркой и кашей.
Попала она в больницу нелепо. Поскользнулась на мокром полу в ванной, упала, сломала ногу в двух местах. Перелом оказался сложным, со смещением, нужна была операция. В шестьдесят два года любой перелом – дело серьёзное, врачи настаивали на полном покое.
Галина Сергеевна жила одна в двухкомнатной квартире в обычной панельной пятиэтажке. Квартира досталась ей ещё от родителей, и она берегла её как зеницу ока. Сделала ремонт своими силами, повесила новые шторы, купила хорошую мебель. Но главная гордость Галины Сергеевны была – посуда.
Не какие–нибудь обычные тарелки из гипермаркета. Настоящий фарфор. Чешский сервиз на двенадцать персон, который муж привёз из командировки тридцать лет назад. Набор хрустальных бокалов – подарок подруги на юбилей. Кобальтовый чайный сервиз Ломоносовского завода, который Галина Сергеевна покупала себе сама, откладывая по чуть–чуть с каждой зарплаты. Японские фарфоровые тарелки с золотой каймой – наследство от бабушки. И ещё много всего, что копилось десятилетиями, по чашечке, по блюдечку, по вазочке.
Всё это стояло в серванте – старомодном, но крепком, с двумя стеклянными дверцами и нижними деревянными ящиками. Сервант занимал полстены в зале и был для Галины Сергеевны не просто мебелью. Каждая вещь за стеклом была привязана к какому–то событию, к какому–то человеку, к какому–то кусочку жизни.
Марина была единственной дочерью. Ей тридцать восемь, замужем за Олегом, двое детей – Даша двенадцати лет и Костик семи. Жили они в новостройке на другом конце города, в ипотечной трёшке. Олег работал менеджером в строительной фирме, Марина – администратором в частной стоматологии. Жили нормально, но без излишеств. Ипотека давила, дети росли, расходы увеличивались.
Галина Сергеевна помогала чем могла. Из пенсии выкраивала внукам на подарки, на кружки, на школьные принадлежности. Марина принимала помощь легко, как само собой разумеющееся.
В больнице дни тянулись однообразно. Утренний обход, процедуры, обед, тихий час, вечерний чай. Соседка по палате, Валентина Ивановна, разговорчивая пенсионерка с загипсованной рукой, рассказывала про свою невестку, про огород и про цены на лекарства. Галина Сергеевна слушала вполуха, скучала по дому, по своему дивану, по своей кухне.
Марина звонила через день. Разговоры были короткие: «Как ты? Что врачи говорят? Всё нормально, мам, цветы полила». Галина Сергеевна спрашивала про внуков, про Олега. Марина отвечала скупо и быстро прощалась.
Через десять дней после операции Галину Сергеевну навестила подруга Людмила. Они дружили больше тридцати лет, вместе работали на швейной фабрике, вместе гуляли с колясками, вместе переживали перестройку и девяностые.
Людмила пришла с апельсинами и странным выражением лица. Села рядом на стул, выложила апельсины на тумбочку и некоторое время молчала. Это было на неё непохоже – Людмила обычно говорила без остановки.
– Люд, ты чего? – насторожилась Галина Сергеевна.
– Галь, я не знаю, как тебе сказать.
– Да говори как есть. Что случилось?
Людмила помялась, покрутила пуговицу на кофте.
– Я вчера мимо твоего дома шла. И видела, как от твоего подъезда машину загружали. Олег и ещё какой–то мужик. Коробки таскали. Большие такие, тяжёлые. И Маринка рядом стояла, руководила.
Галина Сергеевна не сразу поняла.
– Какие коробки?
– Из твоей квартиры, Галь. Я точно видела – из твоего подъезда выносили. Третий этаж, правая дверь. Я ещё подумала – может, ты ремонт какой затеяла? А потом вспомнила, что ты в больнице.
В палате стало тихо. Даже Валентина Ивановна перестала вязать и смотрела на них из–за очков.
Галина Сергеевна взяла телефон и набрала дочь. Марина ответила не сразу.
– Мам, привет, я занята, перезвоню.
– Марина, подожди. Ты была у меня в квартире?
Пауза. Секунда, две, три.
– Ну была. Цветы полить.
– С коробками?
Ещё одна пауза.
– Мам, я тебе потом объясню, ладно? Я на работе, мне неудобно.
– Марина, я спрашиваю сейчас. Что ты вывезла из моей квартиры?
– Мам, ну не начинай. Я ничего такого не сделала. Я взяла кое–что из посуды, и всё. Тебе же она не нужна, ты одна живёшь, у тебя сервиз на двенадцать человек, а ты чай пьёшь из одной чашки.
– Какую посуду, Марина?
– Ну… чешский сервиз. И хрусталь. И ещё по мелочи.
Галина Сергеевна почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Она сжала телефон так, что побелели костяшки.
– Ты забрала мой чешский сервиз?
– Мам, я не забрала. Я взяла. На время. Олег на работе банкет устраивает, нужна была приличная посуда. А потом мы решили, что нам она нужнее. У нас дома нормальных тарелок нет, всё из разных наборов, как в общежитии. А у тебя стоит, пылится. Тебе же всё равно не пользуешься.
– Марина, – Галина Сергеевна старалась говорить ровно, хотя голос дрожал, – это моя посуда. Мои вещи. Ты не имела права их трогать.
– Ой, мам, ну какое «не имела права»? Я же не чужая. Я дочь. Это всё равно когда–нибудь мне достанется.
– Когда–нибудь – это когда–нибудь. А сейчас это моё. И ты это без спроса вывезла, пока я в больнице лежу.
– Мам, ну не кричи. Тебе нельзя волноваться. Я тебе потом всё объясню. Всё, мне пора, целую.
Марина положила трубку.
Галина Сергеевна сидела на кровати, прижав телефон к груди. Людмила смотрела на неё и не знала, что сказать. Валентина Ивановна деликатно отвернулась к окну.
Вечером Галина Сергеевна не могла заснуть. Лежала и думала. Не столько о посуде, хотя за каждую чашку из того сервиза у неё болело сердце. Думала о другом. О том, как Марина пришла в больницу и улыбалась. Как говорила «не волнуйся, я пригляжу». Как спрашивала, сколько матери лежать. Не потому ли спрашивала, чтобы знать, сколько времени у неё есть?
Эта мысль была как камень в груди. Тяжёлая, холодная, неподъёмная.
Через три дня Галину Сергеевну выписали. Людмила приехала за ней на такси, помогла подняться по лестнице. Лифта в пятиэтажке не было, и Галина Се��геевна ковыляла на костылях, опираясь на перила и подругу.
Она открыла дверь квартиры и остановилась в прихожей.
Квартира была чистой. Марина, надо отдать ей должное, убрала за собой. Полы помыты, цветы политы, мусор вынесен. Но когда Галина Сергеевна доковыляла до зала и посмотрела на сервант – у неё подкосились ноги.
Сервант стоял полупустой. Верхние полки, на которых красовался чешский сервиз, были голыми. Хрустальные бокалы – пропали. Ломоносовский чайный сервиз – на месте, слава богу. Японские тарелки – тоже на месте. Но три полки из пяти были пустыми.
– Люда, – тихо сказала Галина Сергеевна, – посмотри на это.
Людмила посмотрела и сжала губы.
– Вот зараза, – сказала она. – Извини, Галь, но по–другому не скажешь.
– Она и хрусталь забрала. Бокалы, которые ты мне на юбилей дарила.
– Что?!
– Я тебе говорю. Пусто.
Людмила покраснела и полезла за телефоном.
– Я ей сейчас позвоню.
– Не надо, Люда. Я сама.
Галина Сергеевна сама позвонила Марине. Дочь ответила через пять гудков.
– Мам, привет. Ты дома уже?
– Дома. Я стою перед сервантом. Марина, ты забрала больше, чем сказала.
– Мам, ну я же объяснила...
– Ты сказала – чешский сервиз и хрусталь. Но ты забрала ещё салатницы. И вазу для фруктов. И конфетницы. И графин.
– Мам, ну раз уж мы начали, я подумала, что нет смысла по одной вещи таскать. Взяла сразу.
– Марина, ты приедешь и привезёшь всё обратно.
– Мам, ну ты серьёзно? Мы уже всё распаковали, по полкам расставили. Олег полдня возился. Мам, ну тебе правда этот сервиз нужен? Ты когда последний раз им пользовалась?
– Марина, это не твоё дело, пользуюсь я им или нет. Это мои вещи.
– Наследство семейное, мам. Общее.
– Это не наследство. Это мои личные вещи. Они принадлежат мне, и я решаю, что с ними делать. Ты забрала их без моего согласия, пока я лежала в больнице.
– Мам, ты так говоришь, будто я украла что–то.
Галина Сергеевна замолчала. Потому что именно это слово вертелось у неё на языке. Но она не могла произнести его вслух. Не могла сказать это про собственную дочь.
– Привези всё обратно, – повторила она. – До конца недели.
– Мам, у Олега машина в ремонте. Не на чем везти.
– Тогда я сама приеду и заберу.
– Мам, ты на костылях!
– Значит, на костылях.
Марина замолчала, а потом сказала раздражённо:
– Хорошо. Я привезу. В субботу.
Суббота прошла. Марина не приехала и не позвонила. Воскресенье тоже. В понедельник Галина Сергеевна позвонила сама, Марина не взяла трубку. Написала сообщение – без ответа.
Во вторник позвонил Олег. Зять, с которым Галина Сергеевна всегда ладила, который на каждый праздник дарил ей цветы и говорил «мама».
– Галина Сергеевна, здравствуйте, – голос у него был деловой, натянутый. – Тут такое дело. Марина расстроена очень. Говорит, вы на неё кричали по телефону.
– Олег, я не кричала. Я попросила вернуть мою посуду.
– Да, я понимаю. Но, Галина Сергеевна, может, мы как–то по–другому решим? У вас же сервант полупустой стоит, а у нас дети, гости бывают. Мы же аккуратно пользуемся. Ничего не разобьём.
– Олег, это не обсуждается. Мои вещи – мой дом. Я не давала разрешения их вывозить.
– Галина Сергеевна, ну мы же семья. Мы же не чужие люди.
– Олег, именно потому что мы семья, нужно было спросить. А не вывозить втихаря, пока я на операционном столе лежала.
Олег помолчал и сказал:
– Я понял. Поговорю с Мариной.
Прошла ещё неделя. Галина Сергеевна уже передвигалась увереннее, хоть и с костылями. Людмила заходила каждый день, приносила продукты, помогала по дому. Соседка тётя Клава сварила ей борщ. Бывшая коллега Надежда привезла творог с рынка.
Все вокруг помогали. Кроме родной дочери, которая за две недели не показалась ни разу.
Галина Сергеевна думала, думала и решилась. Позвонила старшему брату Борису, который жил в соседнем районе. Борис был мужик простой, прямой, без церемоний. Бывший военный, пенсионер, держал себя в форме. Галина Сергеевна редко просила его о помощи, но тут случай был особый.
– Боря, у меня проблема с Мариной, – сказала она и рассказала всё.
Борис выслушал молча. Потом спросил:
– Адрес у них какой?
– Боря, ты не ругайся только.
– Я не буду ругаться. Я поговорю. По–человечески. Адрес давай.
Галина Сергеевна дала адрес. Борис поехал вечером.
Что именно он там говорил, Галина Сергеевна узнала потом, от самой Марины. Борис приехал, позвонил в дверь, вошёл, огляделся. Увидел мамину посуду на полках в гостиной. Сел на диван, попросил чаю. Выпил молча. А потом сказал Олегу:
– Ты мужик или тряпка?
Олег растерялся, а Борис продолжил:
– Твоя жена обокрала свою мать, пока та в больнице лежала. А ты помогал ей коробки таскать. Тебе не стыдно?
Олег начал было оправдываться, что это семейное дело, что они хотели как лучше, что Галине Сергеевне эта посуда не нужна. Борис поднял руку и сказал:
– Стоп. Ты ей муж, не мне. Мне не надо объяснять. Ты вот что пойми – Галка эту посуду тридцать лет собирала. Она за каждую чашку из зарплаты откладывала. А ты пришёл и в коробку сложил. И тебе нормально?
Олег побагровел и вышел из комнаты. А Борис повернулся к Марине и сказал тише, но жёстче:
– Маринка, я тебя маленькую на плечах носил. Ты помнишь?
– Помню, дядя Боря.
– Я тебя любил как свою. И сейчас люблю. Но то, что ты сделала, – это некрасиво. Мать лежит с переломом, а ты в это время из её квартиры вещи вывозишь. Как это называется?
– Дядя Боря, я не воровала...
– А как это назвать? Ты спросила у неё? Она разрешила? Нет. Ты дождалась, пока она в больницу попадёт, и сделала. Знаешь, Маринка, мне за тебя стыдно. Мать тебя одна поднимала, копейки считала, последнее отдавала. А ты ей вот так отплатила.
Марина заплакала. Борис встал, подошёл к ней, положил руку на плечо.
– Реветь потом будешь. Сначала коробки собери и матери всё верни. И не «когда–нибудь», а завтра.
Он уехал. А на следующий день Марина позвонила матери.
– Мам, можно я приеду?
– Приезжай.
Марина приехала одна. Без Олега, без детей. Привезла все коробки на такси. Четыре коробки, переложенные газетами и полотенцами. Затащила на третий этаж сама, по одной.
Галина Сергеевна сидела в кресле и смотрела, как дочь расставляет посуду обратно в сервант. Чешский сервиз – на верхнюю полку. Хрустальные бокалы – на среднюю. Салатницы, конфетницы, графин – на место. Марина расставляла молча, только иногда шмыгала носом.
Когда сервант снова заполнился, Марина села на стул напротив матери и некоторое время просто сидела, глядя в пол.
– Мам, – сказала она наконец. – Я виновата.
Галина Сергеевна молчала.
– Я знаю, что виновата, – повторила Марина. – Мне не надо было так делать. Но я… мне казалось, что это нормально. Что ты бы всё равно отдала, если бы я попросила. Вот я и не стала просить.
– А почему тебе так казалось?
– Потому что ты всегда отдавала. Всё, что я просила, – ты отдавала. Деньги на кружки детям – давала. На школу – давала. На отпуск подкинуть – давала. Я привыкла, что ты не откажешь. И подумала, что с посудой будет так же.
Галина Сергеевна почувствовала, как у неё сжало горло.
– Марина, я отдавала, потому что ты – моя дочь. Я хотела помочь. Но помочь и забрать без спроса – это разные вещи. Понимаешь?
– Понимаю. Теперь понимаю.
– Знаешь, что мне больнее всего? Не посуда. Посуда – это вещи. Мне больно, что ты пришла в больницу, улыбалась, спрашивала, сколько мне лежать. И в это время уже планировала.
Марина вскинула голову.
– Мам, нет! Я не планировала! Честно! Это потом получилось. Олег сказал, что ему на работе нужен сервиз для мероприятия. Я вспомнила про твой. Поехала, открыла сервант, стала доставать. А потом подумала – ну раз уж открыла, возьму ещё бокалы. А потом – ещё и салатницы. Понесло меня, мам. Честно.
– И ты подумала – мама в больнице, не узнает.
Марина опустила глаза.
– Да. Подумала.
Они сидели друг напротив друга. За окном шуршали голые деревья, серое осеннее небо давило на крыши пятиэтажек. На кухне тикали часы.
– Мам, прости меня, – сказала Марина тихо. – Я знаю, что прощения мало. Но я правда не хотела тебя обидеть. Я просто не подумала. Привыкла, что всё дозволено, что мама всё стерпит.
Галина Сергеевна смотрела на дочь. На её красные глаза, на руки, которые теребили ремешок сумки. На щёку, по которой ползла тушь. И видела не тридцативосьмилетнюю женщину, а девочку, которая когда–то разбила мамину любимую вазу и боялась признаться. Та ваза тоже стояла в серванте. Галина Сергеевна тогда не ругалась. Обняла дочку и сказала: «Не плачь, купим новую».
Может, в этом и была ошибка? Не в вазе. В том, что всегда прощала слишком легко. Всегда говорила «ничего, купим новую». И Марина выросла с убеждением, что мамины вещи – это общее, ничейное, всегда доступное.
– Марина, – сказала Галина Сергеевна. – Я тебя прощу. Но мне нужно время. И мне нужно, чтобы ты поняла одну вещь.
– Какую?
– Я – не бездонный колодец. Я живой человек. У меня есть границы. Есть вещи, которые мне дороги. И мне не всё равно. Я не просто мама, которая отдаёт и отдаёт. Я ещё и Галина Сергеевна, шестидесяти двух лет, со своей жизнью, со своими привычками, со своей посудой.
Марина кивнула. Потом встала, подошла к серванту и провела пальцем по стеклянной дверце.
– Мам, а расскажи мне про чешский сервиз. Откуда он у тебя?
Галина Сергеевна удивилась. За все годы Марина ни разу не спрашивала.
– Отец привёз. Из Праги. Он тогда в командировку ездил от завода. Три дня там был. Звонил мне с почты и говорил – Галка, я тебе подарок нашёл, но не скажу какой. Приехал – а в чемодане сервиз. Как он его довёз, не разбив, до сих пор не понимаю.
– А хрусталь?
– Людмила подарила на пятидесятилетие. Мы с ней две недели по магазинам ходили, она якобы себе искала. А потом мне подарила. Я чуть не разревелась тогда.
– А японские тарелки?
– Бабушка Зоя. Твоя прабабушка. Ей кто–то подарил, она хранила пятьдесят лет. Мне передала, когда я замуж выходила. Сказала – «Галка, это не тарелки, это память». И я через них бабушку помню. Вот сяду напротив серванта, смотрю на них – и бабушка рядом. Голос её слышу, руки её вижу. Понимаешь?
Марина стояла у серванта, и по щекам у неё текли слёзы. Она не вытирала их.
– Мам, я не знала всего этого.
– Ты не спрашивала.
– Я думала, это просто посуда. Красивая, дорогая, но просто посуда.
– Просто посуды не бывает, Мариш. За каждой вещью – человек. За каждой чашкой – история.
Марина подошла к матери, опустилась на колени рядом с креслом и обняла её. Осторожно, стараясь не задеть больную ногу.
– Прости, мам. Пожалуйста.
Галина Сергеевна положила руку на голову дочери. Волосы у Марины пахли шампунем и немного – духами. Теми самыми, которые Галина Сергеевна подарила ей в прошлом году.
– Прощаю, – сказала она. – Но ключ от квартиры верни.
Марина подняла голову и посмотрела на мать. Потом полезла в сумку, достала связку ключей, сняла с кольца один и положила на стол.
– Вот.
– И ещё одно. Когда хочешь что–то взять – спроси. Не бери сама. Спроси – и я, может быть, сама отдам. Как всегда отдавала.
– Хорошо, мам.
Они пили чай из ломоносовского сервиза. Марина держала чашку двумя руками, как в детстве, и дула на горячий чай. Галина Сергеевна достала печенье из буфета и варенье, которое Людмила принесла.
– Мам, а научи меня варенье варить, – вдруг сказала Марина.
– Варенье? Ты же никогда не хотела.
– Хочу. Хочу, чтобы у Дашки и Костика тоже были свои истории. Чтобы они потом вспоминали – мама варила варенье. Вот в этом тазике, вот с этим половником. Чтобы это была не просто еда, а память.
Галина Сергеевна посмотрела на дочь и впервые за все эти мучительные недели улыбнулась. Не вымученно, не сквозь обиду. По–настоящему.
– Научу, – сказала она. – Летом за абрикосами поедем вместе.
В субботу Марина привезла внуков. Дашка бросилась обнимать бабушку, Костик притащил рисунок – на нём был нарисован дом и большая кошка.
– Это наша квартира, – объяснил Костик. – А кошка – это Мурка, которую мы заведём, когда вырастем.
– А это кто? – спросила Галина Сергеевна, показывая на фигурку рядом с домом.
– Это ты, бабуля.
Галина Сергеевна прижала рисунок к груди.
Марина стояла в дверях и смотрела. Потом тихо подошла к серванту, открыла стеклянную дверцу и аккуратно достала чешскую сахарницу.
– Мам, можно? Для чая?
Галина Сергеевна посмотрела на дочь – та стояла с сахарницей в руках и ждала ответа. Спросила. Наконец–то – спросила.
– Можно, – сказала Галина Сергеевна. – Доставай и чашки. Четыре штуки. Сегодня будем пить чай из чешского сервиза. Всей семьёй.
И они пили чай из тех самых чашек, которые отец когда–то привёз из Праги. Костик хихикал, потому что на чашке был нарисован смешной цветок. Дашка сказала, что чашка красивая и что она хочет такую же, когда вырастет. А Марина держала свою чашку и смотрела на неё так, будто видела в первый раз.
Галина Сергеевна сидела во главе стола, пила чай и думала, что вот они – настоящие ценности. Не в том, чтобы копить и прятать за стеклом. И не в том, чтобы хватать и тащить без спроса. А в том, чтобы сесть за один стол, налить чай в красивые чашки и просто побыть вместе. По–человечески. С уважением друг к другу.
А на серванте, между чешским сервизом и хрустальными бокалами, теперь стоял Костиков рисунок в рамке. Дом, большая кошка и бабушка.
Если вам откликнулась эта история – поставьте лайк, подпишитесь на канал и напишите в комментариях, случалось ли подобное в вашей жизни.