– Мам, ну вы бы хоть проветрили тут, что ли. Пахнет как в доме престарелых.
Марина стояла в прихожей, стягивая с ног замшевые сапожки, и морщила нос так, будто попала не в квартиру свекрови, а на свалку. Зять Лёша топтался рядом, держал в руках пакет с тортом и старательно смотрел куда-то мимо Тамары Сергеевны, в стену, где висела старая фотография в деревянной рамке.
– Проходите, проходите, – сказала Тамара Сергеевна, отступая вглубь коридора. – Я окна открывала утром, но если хотите, могу ещё раз.
Она сказала это ровным голосом, без обиды. Потому что обижаться на Марину было делом бесполезным, проверенным многократно. Марина не замечала чужих обид, как не замечала дождя из окна машины.
Сын Андрей вошёл последним, нагруженный двумя детскими рюкзачками и пластмассовым самосвалом. За ним протиснулись Кирюша и Даша, шесть и четыре года, румяные и громкие. Кирюша тут же побежал на кухню, потому что бабушка всегда держала для него на столе вазочку с сушками. Даша вцепилась в бабушкину юбку и сказала:
– Баба Тома, а у тебя пахнет пирожками!
– Правильно, Дашенька, – Тамара Сергеевна погладила внучку по голове. – Потому что бабушка сегодня с самого утра пирожки пекла. С капустой и с яблоками.
Марина уже прошла в зал, села на диван и достала телефон. Лёша поставил торт на кухонный стол, кивнул Тамаре Сергеевне и тоже ушёл в зал. Андрей задержался в коридоре, снимал куртку, повесил её на крючок, посмотрел на мать виноватым взглядом.
– Мам, ты не обращай внимания, – сказал он тихо. – Она не со зла.
Тамара Сергеевна ничего не ответила. Пошла на кухню, потому что пирожки сами себя на стол не поставят.
Квартира у Тамары Сергеевны была трёхкомнатная, в панельном доме на окраине города. Она прожила здесь тридцать четыре года. Сюда они с мужем Колей въехали молодыми, здесь вырастили Андрея, здесь Коля болел, здесь она за ним ухаживала. Потом Андрей женился, и Тамара Сергеевна осталась одна. Квартира была старая, обои кое-где отходили от стен, линолеум на кухне протёрся у плиты до основания. Но всё было чисто, всё на своих местах, и пахло здесь не старостью, а тем, чем и должно пахнуть в доме, где живёт человек: едой, чистым бельём, геранью с подоконника.
Тамара Сергеевна расставляла тарелки, раскладывала пирожки на большое блюдо с голубой каёмкой. Это блюдо ей подарила мама на свадьбу, и оно было единственной вещью в доме, которую Тамара Сергеевна не отдала бы ни за какие деньги. По краям голубые цветочки уже стёрлись, но середина была целая, белая, крепкая.
– Тамара Сергеевна, – Марина появилась на пороге кухни, – а можно вместо чая кофе? Только у вас, наверное, растворимый?
– Растворимый, – подтвердила Тамара Сергеевна. – Но хороший, «Жокей». Андрей привозил.
– Я лучше воды тогда. Простой, без газа.
Марина ушла обратно в зал. Тамара Сергеевна стояла с чайником в руке и думала, что надо бы купить нормальный кофе. Турку она где-то видела, кажется, на антресолях. Колина ещё. Он любил варить кофе по утрам, стоял у плиты в клетчатой рубашке, помешивал ложечкой и насвистывал что-то из Утёсова.
Потом все сели за стол. Кирюша сразу схватил пирожок с яблоками, Даша попросила с капустой. Андрей ел молча, с аппетитом. Лёша тоже ел, хвалил. Он вообще был человек простой, из рабочей семьи, отец его всю жизнь проработал слесарем на заводе. Лёша на Марине женат не был, они жили, как сейчас говорят, гражданским браком, и Тамара Сергеевна до сих пор не очень понимала, как к нему относиться: зять не зять, сожитель не сожитель. Но звала Лёшей, была с ним вежлива, расспрашивала про работу. Лёша работал водителем-экспедитором, доставлял бытовую технику по области.
Марина к пирожкам не притронулась. Сидела, пила воду маленькими глотками и листала что-то в телефоне. Потом подняла голову и сказала:
– Тамара Сергеевна, а вы не думали квартиру продать и переехать куда-нибудь поменьше? Однушки сейчас есть неплохие, в новых домах. Светлые, с ремонтом. А тут вам одной три комнаты зачем?
Андрей перестал жевать. Посмотрел на Марину. Потом на мать. Тамара Сергеевна аккуратно положила пирожок на тарелку.
– Мне и тут хорошо, – сказала она.
– Ну, хорошо, это вы так привыкли, – Марина убрала волосы за ухо. – А объективно: ремонт нужен, трубы старые, батареи еле греют. Содержать такую площадь дорого. Вы же на одну пенсию живёте.
Тамара Сергеевна почувствовала, как у неё слегка задрожали руки. Она спрятала их под стол.
– На пенсию живу, – подтвердила она. – И на подработку. Я в школе продлёнку веду, не забыла?
– Ну, продлёнка, – Марина махнула рукой. – Это копейки.
– Марин, хватит, – сказал Андрей.
– А что хватит? Я же добра хочу. Переехала бы в новый дом, всё чистенько, аккуратно. А эту квартиру продать, разницу положить на вклад. И Андрею бы помочь можно было. Мы вон ипотеку платим.
Вот оно что. Тамара Сергеевна посмотрела на невестку внимательно. Марина выдержала взгляд, не отвела глаза. Она вообще была не из тех, кто отводит глаза. Красивая, уверенная, с длинными ногтями и дорогой сумкой. Работала менеджером в салоне красоты, носила брючные костюмы и говорила «стратегия продвижения» без запинки.
– Андрей, ты тоже так думаешь? – спросила Тамара Сергеевна.
Андрей покраснел, опустил глаза в тарелку.
– Мам, мы просто обсуждали варианты...
– Обсуждали, значит, – Тамара Сергеевна кивнула. – Понятно.
Она встала, убрала со стола пустые тарелки, унесла на кухню. Постояла у мойки, глядя в окно. Во дворе качели скрипели на ветру, на лавочке сидела соседка Зинаида Павловна, кормила голубей. Обычный день, обычная жизнь, а внутри вдруг стало пусто и холодно, будто кто-то открыл форточку в самое сердце.
Она вернулась в зал. Все сидели молча. Даша рисовала фломастерами на салфетке, Кирюша возил самосвал по ковру. Марина снова уткнулась в телефон. Лёша сидел с таким выражением лица, с каким обычно сидят люди, мечтающие провалиться сквозь землю.
– Значит, так, – сказала Тамара Сергеевна, садясь на своё место. – Послушайте меня все.
Она говорила спокойно, но что-то в её голосе изменилось. Появилась та самая интонация, которую Андрей помнил с детства, когда мать вызывали в школу и она разговаривала с директором. Не кричала, не ругалась, а говорила так, что директор сам начинал оправдываться.
– Мне шестьдесят три года. Я тридцать один год отработала учителем начальных классов. Сейчас на пенсии, но всё ещё подрабатываю в школе, веду группу продлённого дня, потому что мне нравится быть с детьми и потому что лишние деньги не помешают. Коммуналку я плачу исправно. Долгов у меня нет. Кредитов нет. Квартира приватизирована, она моя, и только моя.
Марина оторвалась от телефона и посмотрела на свекровь настороженно.
– Мариночка, ты сказала, что у меня дома пахнет старостью, – продолжала Тамара Сергеевна. – Давай разберёмся, чем тут пахнет. Пирожками пахнет, которые я с шести утра для вас пекла. Геранью пахнет, потому что я её держу на подоконниках, она воздух очищает. Бельём свежим пахнет, потому что я каждую неделю стираю и глажу, хоть живу одна. Может, мазью пахнет, которой я на ночь колени мажу, потому что суставы болят. Так это не старость, это жизнь. Долгая, честная жизнь. И мне за неё не стыдно.
Тамара Сергеевна сделала паузу, посмотрела на каждого по очереди. Андрей сидел красный, Марина выпрямилась на стуле, Лёша замер с чашкой на полпути ко рту.
– А теперь насчёт квартиры, – Тамара Сергеевна сложила руки на столе. – Мне тут каждая стенка родная. Вот эти обои мы с Колей клеили, когда Андрюше пять лет было. Он тогда ещё кисточку в клей макал и себе на лоб приклеил газету. Помнишь, Андрей?
Андрей слабо улыбнулся и кивнул.
– Вот на этом полу Андрюша первые шаги сделал. Вот на этом подоконнике стоял его первый кактус, который он притащил из школы и назвал Борисом. Это не стены, не линолеум, не батареи. Это моя жизнь. И я её не продам, чтобы кому-то ипотеку закрыть.
– Тамара Сергеевна, я же не имела в виду... – начала Марина.
– Имела, – перебила Тамара Сергеевна, но без злости, а как-то даже устало. – Ты всё правильно просчитала. Трёшка в этом районе стоит миллионов пять-шесть. Однушка в новостройке – два с половиной. Разница – три миллиона, хороший кусок ипотеки. Я всё понимаю. Я старая, но не глупая.
Марина прикусила губу. Лёша поставил чашку на стол и посмотрел на Марину, но та не обращала на него внимания.
– А теперь я скажу кое-что, и это я скажу один раз, – Тамара Сергеевна выпрямилась. – Андрей, сынок, ты мой единственный ребёнок. Я тебя люблю. Но если ты думаешь, что мать нужно переселить в однушку, чтобы тебе жилось посвободнее, то я тебя неправильно воспитала. Значит, где-то я допустила ошибку, и мне с этим жить.
Андрей вскинул голову.
– Мам, я так не думаю! Это Марина предложила, я сказал ей, что ты не согласишься...
– Так, стоп, – Марина вскинула ладонь. – Давайте не будем делать из меня монстра. Я предложила разумный вариант. В этом нет ничего ужасного. Многие так делают.
– Многие и детей в детдом сдают, – тихо сказала Тамара Сергеевна. – Это не значит, что так надо.
На кухне засвистел чайник. Тамара Сергеевна встала, пошла снимать его с плиты. Руки всё ещё подрагивали, но голос не дрожал, и это было главное.
Она налила себе чаю, постояла у окна. Зинаида Павловна всё ещё сидела на лавочке, голуби толпились у её ног. Простая картина, мирная. Тамара Сергеевна подумала, что вот Зинаида Павловна живёт одна в двушке, дети в Москве, звонят раз в месяц. И ничего, не жалуется. Хотя, может, и жалуется, просто не ей.
Когда она вернулась в зал, Марина говорила Андрею что-то вполголоса, сердито. Андрей сидел, сцепив руки, смотрел в пол. Лёша листал старый журнал с книжной полки с таким увлечённым видом, будто это была самая интересная вещь на свете.
– Лёша, – вдруг обратилась к нему Тамара Сергеевна. – А ты что думаешь?
Лёша вздрогнул, поднял глаза.
– Я? – он растерялся. – Я вообще-то...
– Ты тут сидишь, торт принёс, пирожки мои ел. Тоже считаешь, что у меня тут воняет и квартиру продавать пора?
Лёша покраснел от шеи до корней волос. Он был светлокожий, и это было очень заметно.
– Тамара Сергеевна, – сказал он, откашлявшись. – У моей бабушки в деревне дом стоит с пятьдесят восьмого года. Там половицы скрипят так, что соседи через дорогу слышат. И пахнет там печкой и сушёными яблоками. И я каждое лето туда езжу, потому что нигде мне так хорошо не бывает, как там. Это не старость пахнет. Это жизнь прожитая. И я бы этот дом ни за что не продал.
Все замолчали. Марина посмотрела на Лёшу так, будто он её предал. Лёша пожал плечами.
– Ты спросила моё мнение, Тамара Сергеевна. Я сказал.
– Меня, между прочим, никто не спрашивал, – буркнула Марина.
– Тебя не надо спрашивать, – неожиданно сказал Андрей. – Тебя и так всегда слышно.
Марина повернулась к нему, глаза у неё стали узкими и колючими.
– Это что сейчас было?
– Это была правда, – Андрей поднял голову и посмотрел на жену прямо. – Марин, ты перегнула. Мы приехали к маме в гости, она нас кормит, она нам рада. А ты с порога ей про запах, потом про квартиру. Зачем?
– Затем, что кто-то должен думать о будущем! – Марина повысила голос. – Мы ипотеку платим двадцать восемь тысяч в месяц. Мы на отпуск три года копим. А тут стоит пустая трёшка, в которой один человек живёт!
– Не пустая, – сказала Тамара Сергеевна. – В ней я живу. И она не пустая, она полная. Полная моей жизнью. И ты, Мариночка, видишь только квадратные метры и рыночную стоимость. А тут целая судьба.
Тамара Сергеевна подошла к книжной полке, достала альбом. Толстый, коричневый, с потёртыми уголками. Открыла на первой странице. Там была чёрно-белая фотография: молодая женщина с высокой причёской держит на руках младенца в кружевном чепчике.
– Это я с Андрюшей. Ему тут месяц. Мы только из роддома вернулись, Коля нас фотографировал вон там, у окна. Видишь, занавески с ромашками? Я их сама шила.
Она перелистнула страницу. Андрей ползёт по ковру, вцепившись в плюшевого медведя. Андрей стоит на табуретке и читает стихотворение, видимо, Новый год, потому что на заднем плане ёлка с бумажными игрушками. Андрей с выбитым передним зубом, улыбается во весь рот, первый класс.
Кирюша подбежал, заглянул в альбом.
– Баба Тома, это кто?
– Это твой папа, когда был маленький.
– Папа был маленький?! – Кирюша округлил глаза, будто ему сказали, что папа был инопланетянином.
Даша тоже подошла, прижалась к бабушке. Тамара Сергеевна обняла обоих внуков и продолжила листать альбом. Вот Андрей в пионерском галстуке. Вот Коля на кухне, варит кофе в турке, улыбается. Вот они все вместе на балконе, лето, помидоры зреют в ящиках, солнце.
– Вот эта квартира, – сказала Тамара Сергеевна. – Вот что в ней живёт. И никакая новостройка мне этого не заменит. Там будут белые стены, пластиковые окна и тишина. А мне тишины хватит потом. Когда-нибудь. Не сейчас.
Марина молчала. Она смотрела на фотографии, и лицо у неё стало другим, не злым и не вызывающим, а каким-то растерянным. Как будто она увидела что-то, чего не ожидала.
Тамара Сергеевна заметила это и сказала мягче:
– Мариночка, я не враг тебе. И я понимаю, что ипотека – это тяжело. Но мой дом – это не инвестиция. Это не актив, как вы сейчас говорите. Это место, где я счастлива. И где мои внуки едят пирожки и рисуют на салфетках. Если я перееду в однушку, куда вы будете приезжать? На двадцать квадратных метров? Кирюше и Даше где бегать?
Марина открыла рот и закрыла. Видимо, об этом она не подумала.
– А насчёт запаха, – Тамара Сергеевна чуть улыбнулась. – Знаешь, от молодости тоже есть свой запах. Это запах торопливости. Когда всё хочется побыстрее, побольше, подороже. И не замечаешь, как мимо проносится то, что не купишь ни за какие деньги. Время с детьми, например. Вечера с близкими. Пирожки по маминому рецепту.
Лёша крякнул и отвернулся к окну. Андрей тёр глаза, делая вид, что в них что-то попало.
– Мам, – сказал Андрей. – Прости. Не надо было эту тему поднимать. Мы разберёмся с ипотекой сами. Я уже говорил с начальством, мне обещали с нового квартала повысить оклад. И я подрабатываю по выходным, ты знаешь.
– Знаю, – кивнула Тамара Сергеевна. – И горжусь тобой. Ты работящий, в отца пошёл.
Потом она достала из шкафа коробку, поставила на стол. В коробке были ёлочные игрушки, старые, стеклянные, некоторые ещё с советских времён. Шишки, покрытые блёстками, космонавт в серебряном скафандре, сосулька с облупившейся краской.
– Это зачем? – спросил Андрей.
– До Нового года три недели. Я хочу, чтобы мы нарядили ёлку вместе. Как раньше.
Кирюша завопил от восторга. Даша захлопала в ладоши. Андрей посмотрел на мать долгим взглядом и пошёл в кладовку за ёлкой. Тамара Сергеевна каждый год покупала живую ёлку на рынке у вокзала, у одного и того же мужика в ушанке, который торговал там уже лет пятнадцать.
Пока Андрей устанавливал ёлку в крестовину, Тамара Сергеевна разложила игрушки на столе. Каждую она брала в руки осторожно, как живое существо.
– Вот этого космонавта Андрюша выбирал сам, ему тогда было четыре года, – сказала она, повертев игрушку в пальцах. – Сказал: «Мама, хочу дядю в шлеме». Мы его на самую верхушку вешали, рядом со звездой.
Кирюша немедленно потребовал повесить космонавта сам. Андрей поднял его на руки, и мальчик, высунув язык от усердия, пристроил серебристую фигурку на ветку.
Марина всё это время сидела на диване. Она больше не доставала телефон. Смотрела на то, как дети наряжают ёлку, как Лёша, неожиданно увлёкшись, распутывает гирлянду, как Андрей подаёт Даше шишку, и девочка бережно, двумя руками, несёт её к ёлке. Марина смотрела, и лицо у неё менялось, медленно, как небо перед рассветом.
Тамара Сергеевна села рядом с невесткой. Не нарочно, просто так получилось. Марина повернулась к ней и сказала, тихо, так, чтобы остальные не слышали:
– Тамара Сергеевна, я, наверное, лишнего наговорила.
Тамара Сергеевна помолчала. Она могла бы сейчас добить, сказать что-нибудь едкое, и это было бы справедливо. Но она тридцать один год проработала с детьми. И знала, что самое сильное оружие – не слово, а молчание в нужный момент, и доброе слово – в другой нужный момент.
– Марина, – сказала она. – Ты хорошая мать. Кирюша и Даша ухоженные, воспитанные, весёлые. Это я вижу. И я знаю, что тебе нелегко: работа, дети, ипотека, Андрей допоздна на подработках. Я всё это понимаю. Но не надо трогать мой дом. Ладно?
Марина кивнула и вдруг моргнула часто-часто, как бывает, когда человек изо всех сил старается не расплакаться.
– У меня тоже бабушка была, – сказала Марина неожиданно. – В Саратове. Она в коммуналке жила, в одной комнате. У неё тоже герань на окне стояла. И пахло оладьями. Я в детстве к ней на каникулы ездила. Это было самое счастливое время. А потом бабушка заболела, и комнату её... В общем, не стало комнаты.
Тамара Сергеевна посмотрела на невестку другими глазами. За эти пять лет, что Андрей был с Мариной, она ни разу не слышала от неё ничего личного. Марина всегда была закрытая, жёсткая, деловая. А тут вдруг проглянуло что-то живое, детское, незащищённое.
– Так ты потому и злишься, – сказала Тамара Сергеевна. – Не потому, что у меня тут старо. А потому, что у тебя такого не было. Своего дома.
Марина не ответила. Она встала, подошла к ёлке, взяла со стола стеклянную сосульку и повесила её на нижнюю ветку. Даша тут же подбежала и повисла у неё на руке.
– Мама, а можно мне вот ту, красненькую?
– Можно, – сказала Марина. – Только осторожно, она хрупкая.
Лёша, наконец, распутал гирлянду и победно поднял её над головой, как охотничий трофей. Все засмеялись. Андрей воткнул вилку в розетку, и гирлянда зажглась, жёлтая, тёплая, мигающая. Комната сразу стала другой, праздничной и уютной.
Тамара Сергеевна смотрела на всё это со своего дивана. На внуков, которые визжали от восторга. На сына, который стоял на коленях у ёлки и поправлял крестовину. На Лёшу, который фотографировал гирлянду на телефон и, кажется, собирался отправить фото своей бабушке в деревню. На Марину, которая держала дочку на руках и показывала ей, как блестит стеклянный шар.
И вот тогда Марина повернулась к свекрови и сказала, громко, так, чтобы все слышали:
– Тамара Сергеевна. Я была неправа. Тут не старостью пахнет. Тут домом пахнет. Настоящим. У меня такого не было, но я бы хотела, чтобы мои дети знали этот запах. Запах бабушкиных пирожков и ёлочных игрушек. И я не хочу, чтобы этот дом куда-то делся. Простите меня.
Тамара Сергеевна встала, подошла к невестке и обняла её. Неловко, потому что Марина была выше на полголовы и всё ещё держала Дашу на руках. Получилось смешно и коряво. Даша оказалась посередине и сказала:
– Баба Тома, ты меня сплющила!
Все засмеялись, и Тамара Сергеевна тоже засмеялась, и почувствовала, как что-то отпустило в груди, что-то тугое и тяжёлое, что сидело там весь день.
– Ладно, – сказала она, отстраняясь. – Хватит сырость разводить. Кто будет торт? Лёша, режь, у тебя руки большие.
Лёша, всё ещё красный, как после бани, взял нож и принялся резать торт с таким серьёзным выражением лица, как будто проводил хирургическую операцию. Кирюша потребовал самый большой кусок, Даша – самый маленький, потому что «я же маленькая, мне маленький».
Они сидели за столом, пили чай, ели торт и пирожки вперемешку, и это было неправильно с точки зрения кулинарии, но абсолютно правильно с точки зрения жизни. В углу мигала ёлка, на подоконнике цвела герань, и пахло в квартире Тамары Сергеевны ровно тем, чем и должно было пахнуть: домом, семьёй и свежей выпечкой.
А когда гости стали собираться, Марина задержалась в прихожей, уже обутая, в куртке, и вдруг сказала:
– Тамара Сергеевна, а можно я к вам в среду заеду? После работы. Одна, без детей.
– Зачем? – удивилась Тамара Сергеевна.
– Хочу рецепт ваших пирожков записать. А то я покупные беру, а Кирюша говорит, что бабушкины вкуснее.
Тамара Сергеевна улыбнулась.
– Приезжай. Я тебе не только пирожки покажу. Я тебе покажу, как Коля кофе варил. В турке, по-настоящему. У меня турка его сохранилась, медная, на антресолях стоит. Будем с тобой кофе пить и разговаривать. Без спешки.
Марина кивнула, и Тамара Сергеевна заметила, что невестка улыбнулась по-другому, не вежливо и не дежурно, а как-то по-настоящему, одними глазами.
Дверь закрылась, шаги затихли на лестнице, внизу хлопнула подъездная дверь. Тамара Сергеевна заперла замок, прошла на кухню, села на свой стул. За окном темнело, фонарь во дворе загорелся жёлтым, снег пошёл мелкий и частый.
Она посмотрела на блюдо с голубой каёмкой, на котором оставался один пирожок. Взяла его, откусила. С яблоком. Сладкий, тёплый, с корицей. Потом посмотрела на ёлку в зале, которую так и оставили наряженную, мигающую, живую.
Нет, подумала она. Никуда я отсюда не перееду. Потому что старость – это не запах. Старость – это когда тебе некого обнять. А у меня есть кого. И, кажется, стало на одного человека больше.
Она допила чай, вымыла чашку, выключила свет на кухне и пошла в зал, смотреть, как мигает гирлянда. Впервые за долгое время ей было по-настоящему тепло.
Если вам понравилась эта история, подпишитесь на канал, поставьте лайк и напишите в комментариях, чем пахнет ваш родной дом.