Мне сейчас далеко за шестьдесят, но тот вечер я помню так, будто это было вчера. Лето 1973 года выдалось жарким и пыльным. Я работала на ферме, доила коров и таскала бидоны с молоком. Мне было восемнадцать, и вся моя жизнь умещалась между коровником, домом и редкими посиделками с подружками на лавочке.
Звали меня тогда просто — Нюрка. А подружек было двое: бойкая Зинка и тихая, мечтательная Клавка. Работали мы вместе, уставали страшно, но молодость брала свое. И вот как-то в обеденный перерыв Зинка, понизив голос, сказала:
— Девки, айда вечером к Анисье? Она тут недалеко живет, у леса. Мне мамка говорила, она всё про судьбу знает, на воске гадает.
Мы с Клавкой переглянулись. Про Анисью ходили слухи. Кто говорил — знахарка, кто — порченая. Жила она одна, в покосившейся избушке на отшибе, и деревенские обходили ее стороной. Но нам, дурочкам, было любопытно, а страх только подогревал азарт.
Вечером, когда солнце уже село за дальний лес, мы пошли. Чем ближе мы подходили к ее дому, тем тревожнее мне становилось. Воздух будто сгустился, комары звенели особенно зло. У калитки нас встретил запах — сырой земли, старой травы и еще чего-то кислого, тошнотворного.
Дверь нам открыла сама Анисья. Маленькая, сухонькая старуха с острым носом и глазами-буравчиками, которые, казалось, видят тебя насквозь. Она молча кивнула на лавку у порога.
В доме было темно и душно. В углу у икон тускло теплилась лампада, а на столе стояла плошка с водой, горела свеча. Анисья достала ржавую иголку и кусок темного воска. Это было жутко. Она что-то шептала, потом опускала иглу в воду, капала туда воск и всматривалась в застывшие фигуры.
Зинке она нагадала скорую свадьбу.
"Жених твой приедет, приезжий, — каркала она, — смотри не упусти".
Зинка покраснела от удовольствия. Клавке старуха велела собирать вещи:
"Ждет тебя работа в большом городе, далеко отсюда. Жизнь твоя переменится".
Очередь дошла до меня. Я протянула руку над плошкой, но когда старуха взяла иглу, меня будто током ударило. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Мне стало так страшно, как не было страшно никогда в жизни. Словно кто-то чужой и холодный смотрел на меня из того темного угла.
— Я… я не хочу, — выдохнула я, отдергивая руку. — Не надо мне гадать.
В комнате повисла звенящая тишина. Анисья медленно подняла на меня свои глаза. В них не было злобы, там было что-то похуже — пустота и пристальный, липкий интерес.
— Не хочешь, значит? — прошамкала она. — Дорого отдавать? Ну, иди. Только помни: кто от меня уходит, тот сам ко мне и приползет. Ступайте.
Она буквально вытолкала нас в сени и захлопнула дверь. На улице я вздохнула полной грудью, но дрожь не проходила. Зинка и Клавка болтали о своем, а я молчала, думая, что это была глупая затея.
Дома я всё рассказала матери. Она побледнела, схватила меня за руку и больно сжала.
— Ты что наделала, дура?! — зашептала она. — Кто тебя за язык тянул к этой… к этой ведьме ходить? Она же порченая, ей сам дьявол служит! Слышишь меня: больше ни ногой туда. Даже не смотри в сторону ее дома, если увидишь — беги.
Но видеть мне ее пришлось. Дня через три, когда я возвращалась с фермы, на краю деревни, у старого колодца, стояла она. Анисья. Стояла и смотрела прямо на меня.
Я ускорила шаг, опустив голову. На другой день она стояла у мостков через речку, а через неделю я увидела ее за околицей, почти у нашего огорода. Каждый раз она манила меня рукой, кричала сиплым голосом:
"Зайди, красавица! Есть разговор! Не бойся, зайди!".
Я вбегала в дом и падала на кровать. Мать молилась по углам и грозилась пойти на нее с вилами, если та сунется к калитке.
А вскоре начали сбываться предсказания. В конце лета в деревню приехал агроном из района, статный такой, усатый.
Он вскружил голову Зинке, и через два месяца они сыграли свадьбу. Зинка светилась от счастья. Клавка получила письмо от тетки из Ленинграда и уехала, устроилась на фабрику, как и нагадала старуха.
Я осталась одна.
И страх мой только усилился. Я чувствовала её взгляд даже тогда, когда не видела её саму.
А потом пришла зима, и грянула беда. Сначала позвонили Зинке на ферму. Ее муж, говорят, поехал в район по делам, на лошади, а лошадь чего-то испугалась, понесла, сани перевернулись. Агроном разбился насмерть, ударившись головой о камень. Зинка, как узнала, слегла. Не ела, не пила, все плакала. А через месяц и её не стало. Сердце, сказали, не выдержало.
Я не успела толком опомниться от похорон, как пришла телеграмма от Клавкиной матери. Клавку нашли в Ленинграде, в Обводном канале. Поскользнулась, упала, ударилась головой. Или сама? Милиция разбиралась, да так ничего и не выяснила. Тайна.
Вот тогда меня накрыло по-настоящему. Мороз продрал по коже не от холода. Две девчонки, две подруги, которым старая ведьма нагадала судьбу, погибли. И погибли страшно, словно их жизни оборвали грубой рукой.
А Анисья снова пришла. В тот самый день, когда я узнала про Клавку. Я выбежала на крыльцо — в голове шумело, света белого не видела. И увидела её. Она стояла у плетня, кутаясь в черный платок, и улыбалась мне беззубым ртом.
— Видишь, девонька, — прошамкала она. — А ты не хотела. Они узнали, и я узнала. А ты так и будешь теперь жить — не зная. Или зайдешь, спросом спросишь? Судьбу свою узнаешь, может, отведу беду…
Меня затрясло. Я забежала в дом, заперлась на все засовы и просидела в углу до самого утра. Мать плакала и молилась рядом. А наутро я приняла решение. Собрала небольшой узелок, взяла деньги, что откладывала на пальто, и уехала на первой же попутке в район, а оттуда — куда глаза глядят. Подальше от этой деревни, от этих смертей и от этой проклятой старухи.
Больше я туда не возвращалась. Мать переехала ко мне через несколько лет, рассказывала, что Анисья вскоре сгорела в своей избушке, то ли сама, то ли от старости.
Прошло почти пятьдесят лет. Я вырастила детей, дождалась внуков. Но нет-нет, да и вспомню ту летнюю ночь, плошку с водой и липкий, чужой взгляд из угла.
Что она хотела мне сказать? Что увидела в моей судьбе такого, от чего даже она, старая ведьма, поморщилась? Или, может, я потому и жива, что вовремя испугалась и не дала ей заглянуть в мою душу?
Не знаю. И знать не хочу. Но иногда мне кажется, что даже сейчас, если я закрою глаза, я снова услышу этот скрипучий голос:
"Зайди, красавица…".