Римма Павловна аккуратно отрезала кусочек вишнёвого штруделя.
Она прожевала, промокнула губы салфеткой и громко, чтобы точно слышали за соседними столиками, произнесла:
— Антоша, а вот Леночка вчера купила вторую студию на этапе котлована. Какая умница, правда? Не то что некоторые — от зарплаты до зарплаты тянут.
Мы сидели в популярном краснодарском кафе. Праздновали юбилей маминой подруги.
За нашим столиком было пятеро: я, мой муж Антон, свекровь Римма Павловна, та самая Леночка и её мать Маргарита.
Леночка скромно опустила глаза, теребя ключи от новенькой иномарки.
Антон сидел рядом со мной. Он ковырял вилкой салат и согласно кивал.
Мои пальцы сжались на ручке кофейной чашки так, что побелели костяшки.
Я работаю лаборантом в химической лаборатории водоканала. Мой оклад — тридцать пять тысяч рублей.
— Даш, ну чего ты насупилась? — Маргарита, Леночкина мать, сладко улыбнулась. — Римма же правду говорит. В наше время женщина должна быть перспективной. С приданым. А не на шее у мужа сидеть.
Я посмотрела на Антона. Ждала, что он скажет хоть слово в мою защиту. Что напомнит им: я работаю с восьми до пяти, а потом тащу на себе весь быт и нашего четырёхлетнего Артёма.
Антон молчал. Он аккуратно отодвинул тарелку и вытер рот.
— Мам, ну студия сейчас — это реально хорошее вложение, — сказал он, глядя на Леночку с нескрываемым восхищением.
Знаете, что самое страшное в таких публичных порках?
Не слова. А то, как твой собственный муж спокойно предаёт тебя при чужих людях.
Вечером мы вернулись в нашу тесную двушку на окраине города.
Точнее, это была квартира Риммы Павловны. Мы жили с ней с самого первого дня брака.
Я собирала деньги на первый взнос, складывала каждую премию на отдельный счёт. Но свекровь всегда находила повод опустошить нашу заначку: то ремонт ей срочно нужен, то зубы вставить, то Антоше машину обновить.
Война за территорию на кухне не прекращалась ни на день.
Я купила себе хорошую антипригарную сковороду. Утром нашла её на балконе, заваленную старыми газетами.
— Нечего тут свои порядки наводить, — отрезала Римма Павловна, когда я спросила, в чём дело. — Моя кухня — мои правила. Твоя здесь только пыль под диваном.
Я глотала обиды. Ради сына. Ради семьи, которую отчаянно пыталась сохранить.
Артёмка часто болел, я брала больничные, что дико бесило начальство и урезало мою и без того крошечную зарплату.
Свекровь лезла в воспитание каждый день.
— Не надевай на ребёнка эту шапку, он вспотеет! — кричала она в прихожей.
— Не корми его этими своими супами, они пустые! Иди, Артёмушка, бабушка тебе сосиску сварила.
Когда я пыталась возражать, в дело вступал Антон.
— Даш, ну будь мудрее, — устало тянул он, не отрываясь от телефона. — Мама жизнь прожила, она лучше знает. Вечно ты скандалишь на пустом месте. Вот Марина никогда с ней не спорила.
Марина — это его бывшая жена. Римма Павловна вспоминала её каждый раз, когда я что-то делала не так.
Странно только, что идеальная Марина сбежала от них через год после свадьбы, бросив всё.
Я старалась быть рациональной. Считала свои накопления в приложении банка.
Двенадцать тысяч рублей. На эти деньги не снять даже комнату в общежитии на месяц.
Куда я пойду с маленьким ребёнком?
Каждую ночь я слушала скрип половиц на кухне.
Антон часто выходил попить воды и задерживался там на час. Римма Павловна всегда оказывалась рядом.
Стены в хрущёвке тонкие. Я слышала их шёпот.
Я стояла в тёмном коридоре и слушала, как решается моя судьба.
Ноги прилипли к холодному линолеуму. В груди всё стянуло ледяным обручем.
— Она тянет тебя на дно, сынок, — шипела свекровь, звеня чайной ложечкой. — Посмотри на неё. Замухрышка с колбами. А Леночка глаз с тебя не сводит. У девочки бизнес, квартиры. Маргарита мне намекала, что они зятя с руками оторвут.
— Мам, ну у нас же Артём... — вяло отбивался Антон.
— И что Артём? Будешь алименты платить! Зато заживёшь как человек! Леночка тебя в свою фирму устроит. А с этой ты всю жизнь в нищете прозябать будешь.
Я тихо вернулась в комнату. Легла на самый край кровати.
Слёз не было. Мой аналитический мозг, привыкший к точным расчётам в лаборатории, уже составлял уравнение, в котором для меня не было решения.
Если я уйду сейчас — мы с Тёмой окажемся на улице.
Всю следующую неделю Антон ходил задумчивый. Стал прятать телефон экраном вниз.
Задерживался после работы. Говорил, что аврал, хотя я знала, что на его складе после шести вечера даже мыши не пищат.
Римма Павловна наоборот — расцвела. Напевала романсы, пекла пироги. На меня смотрела со снисходительной жалостью, как на бездомную собаку, которую скоро выкинут за дверь.
Тогда я ещё верила, что семью можно спасти.
Какая же я была наивная идиотка. Думала, что можно поговорить, достучаться.
В пятницу вечером Антон пришёл домой ровно в восемь.
Он не стал разуваться. Прошёл прямо в комнату в грязных ботинках по ковру, который я вчера чистила щёткой на коленях.
Достал с верхней полки шкафа большую спортивную сумку.
— Даш, мы расстаёмся, — сказал он будничным тоном, сваливая в сумку джинсы и футболки. — Я ухожу.
Я стояла в дверях, прижимая к груди машинку Артёма. Сын играл в ванной, пускал кораблики.
— Куда ты? К Лене? — голос предательски дрогнул.
Римма Павловна выросла за моей спиной как тень. Сложила руки на груди.
— Да, к Лене, — Антон застегнул молнию. — Пойми, Даш. У Лены перспективы. У неё приданое, бизнес, связи матери. Я хочу нормальной жизни. Хочу ездить на хорошей машине, а не считать копейки на твои колготки до зарплаты.
— А как же мы? Как же Артём? — я сделала шаг к нему.
— Я буду помогать. Наверное, — он отвёл взгляд. Схватил сумку.
Свекровь протиснулась мимо меня в комнату. Протянула сыну тысячную купюру.
— На такси, сынок. Леночке привет передавай. Скажи, завтра зайду с пирожками.
Антон вышел в коридор. Обулся. Не посмотрел ни на меня, ни в сторону ванной, где плескался его сын.
Дверь захлопнулась так резко, что с полки упал детский кроссовок.
Я осела на банкетку. Теперь мы с сыном остались одни на вражеской территории.
Римма Павловна медленно повернулась ко мне.
Лицо её изменилось. Приветливая маска спала, обнажив брезгливую гримасу.
Она посмотрела на меня сверху вниз, поправила халат и сухо произнесла:
— Значит так, дорогая моя. Сын ушёл к нормальной женщине. Даю тебе ровно месяц. Чтобы через тридцать дней духу твоего здесь не было.
— Мне некуда идти, Римма Павловна, — тихо сказала я. — Зарплата через две недели.
— Это не мои проблемы, — она усмехнулась. — Иди к своим родителям в деревню. Иди на теплотрассу. Мне всё равно. А сейчас иди умывай своего выкормыша и освобождай ванную.
Я заперлась в ванной. Включила воду, чтобы Артём не слышал, как я всхлипываю.
Достала телефон. Зашла в банковское приложение.
Двенадцать тысяч триста рублей. И тридцать дней на то, чтобы придумать, как выжить.
Я ещё не знала, что настоящая развязка этой истории наступит очень быстро и ударит совсем не по мне.
Утро началось с того, что я не смогла включить стиральную машину.
Римма Павловна стояла в коридоре, сложив руки на груди, и внимательно наблюдала, как я дёргаю дверцу. Вилка от машинки была обмотана изолентой и спрятана куда-то за панель.
— Вода нынче дорогая, — спокойно сообщила свекровь. — Мои счета, моя техника. Свои тряпки и колготки стирай на руках в тазике. И мыло хозяйственное своё купи, нечего моим пользоваться.
Я молча развернулась и пошла собирать Артёма в садик.
На работе в лаборатории водоканала пахло хлоркой и сыростью. Я механически переставляла пробирки с пробами воды, заполняла журналы, а в голове крутились одни цифры.
Двенадцать тысяч триста рублей. Аренда самой убитой однушки на окраине Краснодара стоила минимум двадцать. Плюс залог. Плюс коммуналка.
Моя коллега Света, лаборант из соседнего отдела, заметила, что я второй день пью пустой чай без ничего.
Я не хотела жаловаться, но Света умела вытягивать правду. Выслушав про уход Антона и ультиматум свекрови, она молча достала кошелёк и положила передо мной пять тысяч.
— Отдашь, когда сможешь. Хоть через год. Бери, Даш, Тёмке фрукты нужны.
Я зачёркивала дни в календаре на телефоне. Оставалось шестнадцать.
Поиски жилья превратились в пытку.
Вечерами, уложив Артёма, я листала сайты с объявлениями. Звонила, унижалась, просила разбить залог на два месяца.
Риелторы бросали трубки. Хозяева квартир, заслышав про четырёхлетнего ребёнка, сухо отказывали. Никому не нужна была мать-одиночка с зарплатой бюджетника.
Однажды я нашла комнату в коммуналке на Пашковке за девять тысяч. Поехала смотреть после работы, таща за собой уставшего Артёма.
Хозяйка, грузная женщина в растянутой кофте, окинула нас цепким взглядом.
В этот момент Артём громко закашлял.
— Болеет часто? — прищурилась она. — Нет, милая, мне с детьми не надо. Обои изрисует, соседям спать не даст своими соплями. Ищи другое место.
Она закрыла дверь прямо перед моим носом.
В тот вечер я сидела на лавочке у трамвайной остановки и думала, что Римма Павловна победила.
Дома свекровь продолжала методично выживать меня с территории.
Она прятала туалетную бумагу. Запирала на ключ шкафчик с солью и сахаром.
Каждый вечер она громко разговаривала по телефону со своей сестрой, расписывая успехи Антона.
— Ой, Валя, Антоша наш просто расцвёл! Леночка его в свой бизнес ввела, Маргарита зятя обожает. Там такие деньги крутятся, не то что у этой моей... лабораторной мыши. Скоро квартиру новую купят.
На двенадцатый день Света на работе дала мне номер своей тётки.
Тётка сдавала времянку во дворе частного дома в районе Энки. Удобства на улице, отопление печное, вода из колонки. Зато семь тысяч в месяц и без залога.
Я поехала смотреть и сразу согласилась. Деваться было некуда.
Я купила на рынке самые дешёвые клетчатые баулы челноков.
Начала складывать вещи. Свои свитера, детские куртки, игрушки. Ничего из мебели или техники брать не планировала — всё равно Римма Павловна не отдаст даже старый чайник, скажет, что её сын покупал.
Дни тянулись мучительно медленно. Я жила на автомате. Работа, садик, тазик со стиркой, сбор вещей.
Скотч громко трещал в тишине комнаты. Завтра мы с Артёмом уезжаем.
Был семнадцатый день после ухода Антона.
Артём уже спал на расстеленном диване. Я заклеивала последнюю коробку с детскими книжками, когда в коридоре лязгнул замок.
Я посмотрела на часы. Половина одиннадцатого вечера. Римма Павловна уже полчаса как храпела в своей спальне.
Дверь в нашу комнату открылась. На пороге стоял Антон.
Он не выглядел как успешный бизнесмен. На нём была та же куртка, в которой он уходил, только сейчас она казалась мятой и грязной. Под глазом наливался тёмный кровоподтёк, волосы слиплись.
Он посмотрел на клетчатые сумки, на меня, сидящую на полу со скотчем в руках.
— Ты переезжаешь? — хрипло спросил он.
— Завтра, — я поднялась, отряхивая колени. — Пришёл за остальными вещами? Твои зимние ботинки в коридоре.
Антон закрыл за собой дверь. Сглотнул. Бегая глазами по комнате, он нервно потёр шею.
— Даш. Мне нужна помощь. Мы же всё-таки официально ещё женаты. Ты должна мне помочь.
Я прислонилась к стене. Скрестила руки на груди.
— С чем помочь? Выбрать шторы в вашу с Леночкой новую студию?
— Не начинай, — он поморщился. — Мне срочно нужен кредит. Возьми на себя, Даш. Восемьсот тысяч. Я буду платить, клянусь. Просто на мне уже висит долг, банк не одобрит. Это буквально на пару месяцев, бизнес выстрелит, и я всё закрою.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
— Ты ушёл к другой женщине, бросил нас с сыном без копейки, твоя мать выгоняет меня на улицу, а ты просишь меня взять для тебя кредит на восемьсот тысяч?
— Да как ты не понимаешь! — Антон вдруг сорвался на крик, лицо его пошло красными пятнами. — Это ради нашего будущего! Я же всё равно Артёму помогать буду! Ты всегда была эгоисткой! Я тебя столько лет кормил, поил, крышу над головой давал! Ты без меня вообще ноль! Деревенщина с пробирками!
Дверь распахнулась. В комнату влетела Римма Павловна в ночнушке.
— Что здесь происходит?! Антоша, сыночек, кто тебя ударил?! — она бросилась к нему, трогая синяк на скуле. Потом резко обернулась ко мне. — Ты чего уставилась?! Муж о помощи просит, а ты кочевряжишься! Тварь неблагодарная! Быстро дала паспорт и оформила что он просит!
Я спокойно подошла к дивану, где спал сын, и поправила на нём одеяло.
— Он мне больше не муж. Пусть Леночка берёт кредиты. У неё же приданое, студия на котловане, бизнес перспективный.
При упоминании Леночки Антон вдруг осел. Вся его агрессия лопнула, как дешёвый шарик.
Он рухнул на мою собранную сумку и обхватил голову руками. Плечи его затряслись.
— Нет больше никакой Леночки, — глухо выдавил он сквозь пальцы. — И студии нет.
Римма Павловна замерла с открытым ртом.
— Как это нет, Антоша? А бизнес? А Маргарита?
Антон поднял красные, воспалённые глаза. Смотрел он не на мать, а на меня.
— Маргарита сказала, что я должен доказать серьёзность своих намерений. Вложиться в их общее дело. Я взял потребительский кредит на миллион двести наличными. Отдал ей. Без расписки, мы же семья, бизнесмены... — он истерично усмехнулся. — А сегодня приехал к ним на квартиру. Замки сменены. Соседи сказали, они съехали. Машина Леночкина, оказывается, в залоге у банка, а студия — просто красивая картинка в буклете мошенников. Они набрали долгов по всему городу и свалили с моими деньгами.
Свекровь схватилась за сердце и медленно сползла по дверному косяку на пол.
— Миллион двести... — прошептала она помертвевшими губами. — Антоша... как же так...
Антон бросился ко мне. Упал на колени, пытаясь схватить меня за руки.
— Даша, прости меня! Я был идиотом! Меня околдовали, обманули! Я всё понял, Дашенька! Давай всё забудем. Я никуда не уйду, я буду хорошим отцом Артёмке. Мы вместе выплатим этот долг, ты же умеешь экономить, ты умная. Мама больше слова тебе не скажет, правда, мам?! Даш, умоляю, не бросай меня сейчас!
Я отдёрнула руки. Посмотрела на стоящие у стены клетчатые сумки. На спящего сына. На свекровь, которая сидела на полу и часто-часто дышала, хватая ртом воздух.
— Ты прав, Антон, — тихо сказала я. — Я умею экономить. И я умная. Именно поэтому завтра утром мы с Артёмом уезжаем. А вы со своей мамой остаётесь здесь. Со своим миллионом двести. И с вашими перспективами.
Антон тяжело задышал. Слёзы на его щеках мгновенно высохли, уступив место красному, пятнистому гневу.
Он попытался схватить меня за край свитера, но я сделала шаг назад, и его пальцы сомкнулись в воздухе.
— Ах ты дрянь расчётливая, — прошипел он, с трудом поднимаясь с колен. — Значит, как всё хорошо было, так ты за мой счёт жила, в маминой квартире прохлаждалась. А как у мужа проблемы — так сразу в кусты? Да мы в браке состоим! Этот долг общий! Половину будешь выплачивать как миленькая!
Римма Павловна, всё ещё сидя на полу, радостно закивала, хватаясь за эту соломинку.
— Правильно, Антоша! По закону всё пополам! Пусть половину платит, нечего тут строить из себя невинную овечку!
Я посмотрела на них сверху вниз. На секунду мне стало физически тошно от того, с какими людьми я делила хлеб последние пять лет.
— Я была у бесплатного юриста на прошлой неделе, — ровным, безжизненным голосом ответила я. — Хотела узнать, как подать на алименты. И заодно спросила про кредиты. Потребительский кредит наличными, взятый одним из супругов, делится только в том случае, если доказано, что деньги пошли на нужды семьи. На ремонт, например, или на покупку общей машины. А ты, Антон, взял миллион двести и отдал их чужой тётке. У меня есть детализация моих счетов — туда не упало ни копейки. И свидетели есть, ваши же гости с того самого юбилея, где вы хвастались перспективами Леночки.
Антон побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то крикнуть, но из горла вырвался только хриплый кашель.
— Я подаю на развод в понедельник, — добавила я, отворачиваясь к дивану. — Утром мы с Артёмом уезжаем. А сейчас выйдите из моей комнаты. Ребёнка разбудите.
Антон пнул пустую картонную коробку у двери так, что она отлетела в коридор.
Следом, кряхтя и охая, выползла Римма Павловна. Она бормотала проклятия, называла меня змеёй и клялась, что её сын ещё покажет мне, где раки зимуют.
Я закрыла дверь и повернула замок.
Впервые за много лет я спала спокойно. Без страха услышать скрип половиц на кухне.
Утром за нами приехало старенькое такси.
Света с работы прислала своего брата на разбитой «девятке», чтобы помочь перевезти наши клетчатые баулы.
Римма Павловна заперлась в своей спальне и даже не вышла попрощаться с внуком. Антон сидел на кухне, обхватив чашку с давно остывшим чаем. Он не поднял глаз, когда Артём, путаясь в куртке, крикнул ему из коридора: «Пока, пап!».
Времянка на Энке встретила нас запахом сырости и старого печного угля.
Светина тётка, сухая строгая старушка, показала, как включать обогреватель, и выдала старый эмалированный таз.
— Вода в колонке за углом. Туалет во дворе, доски там скользкие, малому смотри под ноги, — проскрипела она. — За свет платишь по счётчику. Гостей не водить. Мужиков тем более.
Я осталась одна в комнатушке, где едва помещались продавленный диван, скрипучий шкаф и тумбочка с пузатым телевизором.
Артём сидел в куртке на диване и болтал ногами.
— Мам, а мы тут долго будем? А где мои машинки? А папа приедет?
Я отвернулась к окну с потрескавшейся рамой.
Развязывала узлы на баулах, и пальцы не слушались от холода.
Никто не приедет. И машинки остались там, потому что в три сумки влезла только одежда и минимум посуды.
Сказки заканчиваются тем, что героиня уходит в светлое будущее. В реальности начинается тяжёлая работа.
Через два дня мой телефон начал разрываться от звонков с незнакомых номеров.
Сначала я думала, что это по работе. Но грубый мужской голос в трубке быстро расставил всё по местам.
— Даша Николаевна? Ваш супруг указал вас как контактное лицо. Он просрочил первый платёж. Когда планируете гасить задолженность?
Антон не просто отдал деньги мошенникам. Он брал кредит в микрофинансовых организациях и банках с драконовскими процентами.
Я блокировала номера десятками, но они звонили снова.
Потом начал звонить сам Антон. Он умолял, угрожал, требовал.
— Даш, ну продай свою долю в родительском доме в станице! Я всё верну, честно! Меня убьют, Даш! Они маме названивают день и ночь, мама на таблетках!
— Продайте свою квартиру, Антон, — ответила я однажды и навсегда заблокировала его номер. — У вас же двушка. Купите студию на этапе котлована.
Развод через суд тянулся мучительно долго. Три заседания.
На первое Антон не пришёл. На второе явился худой, небритый, в рубашке с несвежим воротником.
Судья долго изучала справки о доходах, задавала вопросы про место жительства ребёнка. Антон пытался заявить, что я ушла жить в барак и условия там непригодные для Артёма, поэтому он требует оставить сына ему.
Алименты платить он не хотел.
— Ваша честь, — я встала, сжимая влажными ладонями край деревянной трибуны. — Мой бывший муж живёт с матерью в двухкомнатной квартире. Но на нём висит долг больше миллиона рублей. Его официальная зарплата — сорок тысяч. Коллекторы ходят к ним домой. Я живу скромно, снимаю жильё, но у меня стабильная работа в госучреждении, и моего ребёнка никто не терроризирует звонками с угрозами.
Судья выслушала Антона, который начал сбивчиво рассказывать про обман Леночки и просить суд разделить этот долг на меня.
Ему отказали. Не было ни единого доказательства, что миллион двести были потрачены на нас с Артёмом.
Нас развели. Артёма оставили со мной. Алименты назначили в твёрдой денежной сумме, так как официальный доход Антона был смешным, а остальное съедали приставы.
Получить решение суда — это одно. А получить реальные деньги — совсем другое.
Алименты приходили крошечными кусками. По две, по три тысячи рублей в месяц.
Половину зарплаты Антона автоматически списывали приставы в счёт погашения кредита. Оставшиеся копейки забирала Римма Павловна, потому что Антону нужно было что-то есть и на чём-то ездить на работу.
Свекровь звонила мне пару раз с чужого номера. Плакала в трубку, проклинала тот день, когда они пустили в дом Маргариту с Леночкой, и просила разрешить видеться с внуком.
Я разрешила. Я не монстр.
Дважды Артём ездил к ним на выходные. Возвращался тихий. Сказал, что бабушка всё время плачет, а папа пьёт пиво на кухне и ругается с телевизором.
Больше Артём туда ехать не просился.
Моя жизнь не превратилась в красивую картинку из глянцевого журнала.
Я не стала бизнесвумен, не открыла салон красоты и не встретила богатого принца.
Я всё так же работаю лаборантом. Моя зарплата выросла на целых три тысячи рублей после индексации.
Зимой во времянке промерзали углы.
Я топила печь, колола пальцы о щепки, мыла сына в пластиковом тазу, нагревая воду кипятильником.
Я ношу зимние ботинки, которым пошёл четвёртый сезон, потому что новые купить не на что — Артёму нужна была зимняя куртка и комбинезон.
В магазине я стою у полок по десять минут, высчитывая, что выгоднее: взять тушку курицы целиком и разделать её на суп и котлеты, или купить дешёвых сосисок. Выбираю курицу.
Мои руки огрубели от ледяной воды и реактивов на работе.
Подруги с жалостью смотрят на мои старые джинсы.
Иногда по вечерам, когда Артём засыпает под звук старого телевизора, я сажусь за колченогий кухонный стол, обхватываю голову руками и думаю: как я докатилась до такой жизни?
А потом я смотрю в окно, на тёмный тихий двор.
И понимаю: я докатилась до свободы.
В этой тесной, холодной комнате никто не шипит мне в спину.
Никто не переставляет мои сковородки, не называет «деревенщиной» и не упрекает за кусок хлеба.
Я не вздрагиваю, когда в замке поворачивается ключ. Я не слушаю унизительный шёпот за стеной.
Вчера вечером я сварила макароны с сыром. Самые дешёвые.
Артём уплетал их за обе щеки, болтал ногами и смеялся над мультиком.
Я налила себе горячего чая. Закуталась в старый плед.
Бывший муж выплачивает долг чужой женщины, живёт с озлобленной матерью и вздрагивает от каждого звонка в дверь. А я сижу в своей маленькой съёмной конуре и пью чай.
Не идеальная жизнь. Зато моя. Тихая, спокойная и моя.
И это стоит каждой мозоли на моих руках.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
