Галина Петровна стояла у порога с пакетом в руках, и Женя сразу поняла, что разговор предстоит непростой. Мать держала этот пакет так, будто в нём лежала не итальянская кофемолка, а нечто неприличное, что следовало немедленно вернуть владельцу.
– Забери, пожалуйста, – сказала Галина Петровна, и голос её дрогнул. – Я не могу с ней.
– Мам, это же подарок, – Женя взяла пакет машинально, ещё не веря происходящему. – Ты даже не попробовала?
– Попробовала. Один раз попробовала, и всё поняла.
Женя заглянула в пакет. Кофемолка лежала там, аккуратно упакованная в родную коробку, без единой царапины. Стильная, серебристая, с сенсорной панелью, которую они с Олегом так тщательно выбирали в магазине. Три с половиной тысячи стоила, между прочим. Не то чтобы это было решающим, но всё же.
– Что именно ты поняла? – спросила Женя осторожно.
Галина Петровна смотрела куда–то мимо, на перила лестничной клетки. В её квартире, где она прожила сорок два года, после переезда из Воронежа, пахло как всегда: старым деревом, яблоками и чем–то ещё, неуловимым, домашним. Этот запах Женя помнила с детства, он был константой в её жизни, точкой опоры.
– Она гудит, – произнесла наконец мать. – Гудит не по–людски. Я включила, засыпала кофе, как ты показывала, и она как загудит! Я испугалась до смерти. Сердце так застучало, думала, скорую вызывать придётся.
– Мам, любая кофемолка гудит, – Женя старалась говорить мягко, но раздражение уже подкрадывалось откуда–то из глубины. – Она же перемалывает зёрна, понимаешь? Должна гудеть.
– Не так гудеть, – упрямо возразила Галина Петровна. – Моя старая гудела по–другому. Честно гудела, если можно так сказать. А эта... словно что–то внутри неё злится. Я два дня её боялась. Стоит она у меня на столе, смотрит этими кнопочками своими, и я чувствую, что она меня не любит.
Женя открыла было рот, чтобы возразить, но осеклась. Что можно ответить на такое? Что кофемолка не умеет любить или не любить? Что это просто прибор, механизм, инструмент? Она уже понимала, что логические доводы здесь бессильны.
– Хорошо, – сказала она после паузы. – Я заберу. Не расстраивайся.
– Ты на меня не сердишься? – в голосе Галины Петровны прозвучала такая детская беззащитность, что Женя почувствовала, как внутри что–то сжимается.
– Нет, мам. Какие глупости.
Но сердилась. Конечно, сердилась. Всю дорогу домой, в метро, сжимая пакет с кофемолкой, Женя прокручивала в голове этот разговор и злилась всё сильнее. Им с Олегом хотелось сделать приятное, облегчить матери жизнь. Галине Петровне шестьдесят восемь лет, она много лет проработала бухгалтером в строительной организации, честно, добросовестно, пережила развод, вырастила дочь одна. Разве не заслужила она немного комфорта?
Олег встретил жену на кухне. Он как раз резал помидоры для салата, и вид у него был сосредоточенный, хотя Женя знала, что он прекрасно всё слышал, как только она вошла в квартиру.
– Вернула? – спросил он, даже не оборачиваясь.
– Вернула. Говорит, гудит страшно и смотрит на неё недружелюбно.
Олег наконец повернулся. Ему было тридцать девять, и седины в висках добавляли ему какой–то особенной солидности. Хороший был мужик, работящий, Женя это знала и ценила. Вот только с тёщей у него отношения складывались сложно. Не то чтобы конфликтно, нет. Просто они словно говорили на разных языках.
– Жень, может, она просто боится новых вещей? – предположил он. – Это же нормально для людей её возраста. Она привыкла к своему чайнику, к своей старой кофемолке. Зачем настаивать?
– Потому что старая кофемолка сломалась! – Женя повысила голос, сама не ожидая от себя такой резкости. – Она две недели мучилась, пыталась её починить, потом в какую–то мастерскую носила на другой конец города. А там сказали, что проще новую купить. Вот мы и купили. Хорошую, качественную.
– Может быть, она просто не хотела, чтобы мы тратили деньги, – вставил Олег примирительно.
Женя покачала головой. Дело было не в деньгах, она это чувствовала. Что–то ещё стояло за материнским упрямством, что–то глубокое и непонятное. Но что именно, она пока не могла разглядеть.
История с кофемолкой повторилась через месяц с миксером. Женя специально выбрала самый простой, с двумя скоростями и понятными кнопками. Привезла, показала, как включать, даже взбила вместе с матерью тесто для шарлотки. Галина Петровна кивала, улыбалась, говорила, что очень удобно. А через неделю попросила забрать.
– Мам, почему? – Женя старалась держать себя в руках. – Ты же сама говорила, что удобно!
– Удобно, – согласилась Галина Петровна. – Но он щёлкает.
– Кто щёлкает?
– Миксер. Когда я его выключаю, он щёлкает. Так резко щёлкает, что я каждый раз вздрагиваю.
Женя вспомнила, как сама пользовалась таким миксером у подруги. Да, там был щелчок при выключении. Обычный механический звук. Но разве это повод отказываться от вещи?
– Ты можешь просто привыкнуть, – предложила она. – Несколько раз попробуешь, и перестанешь замечать.
– Женечка, милая, – в голосе Галины Петровны появились стальные нотки, которые Женя помнила ещё с подросткового возраста. Когда мать говорила таким тоном, спорить было бесполезно. – Я не хочу к этому привыкать. Понимаешь? Не хочу. У меня есть венчик, которым я пользуюсь тридцать лет. Он меня устраивает.
– Но ты же устаёшь! Взбивать вручную тяжело, особенно в твоём возрасте.
– В моём возрасте, – повторила Галина Петровна, и улыбка её стала грустной. – Да, в моём возрасте многие вещи становятся тяжелыми. Но я лучше потрачу силы на венчик, чем буду каждый раз вздрагивать от щелчка.
Женя забрала миксер. Дома она включила его несколько раз подряд, вслушиваясь в звуки. Обычный миксер. Может быть, щелчок чуть громче, чем у других моделей, но разве это критично? Что происходит с матерью? Неужели она правда становится такой мнительной, или дело в чём–то другом?
Она позвонила своей школьной подруге Марине, которая работала психологом в центре социальной помощи.
– Слушай, а это нормально? – спросила Женя после того, как пересказала обе истории. – Мне кажется, или с ней действительно что–то не так?
Марина помолчала.
– Знаешь, Жень, у пожилых людей часто обостряется восприятие. Они начинают замечать вещи, которые раньше проходили мимо. Звуки, запахи, ощущения. Это связано с тем, что мир вокруг меняется слишком быстро, а они не успевают адаптироваться. Получается, что каждая новая вещь, это не просто вещь, а символ этого быстрого мира, который их пугает.
– То есть, она боится прогресса?
– Не прогресса как такового. Она боится потерять контроль. Твоя мама всю жизнь управляла своим пространством, понимала, как всё устроено. А современные приборы, это чёрные ящики. Ты нажимаешь кнопку, и внутри что–то происходит, но ты не видишь, что именно. Это может быть очень тревожно для человека, который привык полагаться на свои чувства и опыт.
Разговор с Мариной заставил Женю задуматься. Может быть, действительно нужно оставить мать в покое, не навязывать ей свои представления об удобстве? Но ведь она хотела как лучше! Хотела, чтобы Галина Петровна не надрывалась, готовя обеды, чтобы у неё оставались силы на прогулки, на встречи с подругами, на жизнь, в конце концов.
Зимой случилась история с обогревателем. Галина Петровна позвонила сама, голос её звучал виноватый и одновременно решительный.
– Женечка, ты не могла бы зайти сегодня? Мне нужно тебе кое–что отдать.
Женя приехала вечером, после работы. На улице мело, и подъезд материнского дома выглядел особенно уютным в контрасте с декабрьской вьюгой. Галина Петровна открыла дверь быстро, будто караулила у окошка.
– Проходи, проходи, не стой на сквозняке, – засуетилась она.
В прихожей на стуле стоял обогреватель, который Олег привёз три недели назад. Современный, безопасный, с термостатом и таймером. Галина Петровна тогда очень обрадовалась, даже чай заварила, расспрашивала, как настраивать. А теперь...
– Мам, что случилось?
Галина Петровна прошла на кухню, села за стол. Женя присоединилась к ней. Чайник на плите, старый, эмалированный, с почерневшим носиком, негромко шумел. Вода в нём закипала, и этот звук был знаком Жене с детства. Сколько раз она сидела вот так же, за этим столом, слушала, как закипает чайник, и ждала материнских блинов.
– Мне приснился сон, – начала Галина Петровна, и Женя приготовилась к чему–то совсем уж иррациональному. – Приснилось, что обогреватель загорелся ночью. Я проснулась от запаха дыма, а он весь в огне. Я пыталась добежать до телефона, но не могла сдвинуться с места. Проснулась в холодном поту.
– Мам, но это же просто сон!
– Знаю, что сон, – Галина Петровна отвернулась к окну. – Но после этого сна я не могу на него спокойно смотреть. Каждый раз, когда включаю, думаю: а вдруг? Ты же знаешь, в новостях постоянно говорят про пожары, про короткие замыкания.
– Этот обогреватель с защитой от перегрева, – терпеливо объяснила Женя. – Там несколько степеней защиты. Он отключится сам, если что–то пойдёт не так.
– Отключится, – повторила Галина Петровна. – А если не отключится? Женечка, я не могу спать спокойно, когда он включён. И не могу включать его, потому что тогда боюсь.
Чайник на плите засвистел. Галина Петровна встала, выключила газ, налила воду в заварочный чайник. Движения её были отработанными до автоматизма, уверенными. Вот это она понимала. Газ, огонь, вода, чайник. Всё просто, всё под контролем.
– Но мам, – Женя искала слова, которые могли бы достучаться. – Твой масляный обогреватель совсем старый. Он ещё советский, там изоляция истрепалась. Если уж говорить о безопасности, то он куда опаснее.
– Он со мной двадцать лет, – Галина Петровна поставила на стол чашки. – Я его знаю. Знаю, как он нагревается, как остывает, какой у него звук, когда масло внутри циркулирует. Если бы он собирался сломаться, я бы это почувствовала заранее.
И тут до Жени дошло. Мать не боялась техники вообще. Она боялась новой техники. Той, которую не понимала, не чувствовала, не контролировала. Старые вещи были как члены семьи, привычные и предсказуемые. Новые, это пришельцы с другой планеты, говорящие на чужом языке.
– Ты понимаешь, что так нельзя? – спросила Женя мягко. – Рано или поздно всё старое ломается. Что ты тогда будешь делать?
– Не знаю, – честно призналась Галина Петровна. – Наверное, буду мёрзнуть.
Они пили чай молча. За окном метель усиливалась, снег лепился к стеклу мокрыми хлопьями. В квартире было тепло от батарей центрального отопления, но Женя знала, что этого часто не хватает. В угловой квартире на пятом этаже всегда гуляли сквозняки.
– Я заберу его, – сказала она наконец. – Но давай договоримся. Если твой обогреватель сломается, ты обещаешь мне, что попробуешь другой. Хотя бы попробуешь, хорошо?
Галина Петровна кивнула, но взгляд её остался невесёлым.
Дома Женя рассказала Олегу про сон матери, про её страхи. Олег слушал, сдвинув брови.
– Знаешь, что я думаю? – произнёс он, когда Женя закончила. – Ей нужен психолог. Это уже не просто капризы, это фобия какая–то.
– Она никогда не пойдёт к психологу, – Женя покачала головой. – Для её поколения это всё равно что признать себя ненормальной.
– Тогда что делать? Смотреть, как она сама себя загоняет в угол?
Женя не знала ответа. Ей хотелось помочь, хотелось вытащить мать из этого добровольного заточения в мире старых вещей. Но каждая попытка натыкалась на стену непонимания, страха, упрямства. Где была граница между заботой и навязыванием своей воли? Где заканчивалось уважение к чужому выбору и начиналось попустительство?
Весной Женя наткнулась в магазине на хлебопечку. Не самую дорогую, но добротную, проверенной фирмы. Название "Уют" показалось ей хорошим знаком. И она вдруг подумала: а может, хлебопечка будет удачнее? Мать всегда любила печь хлеб, раньше делала это часто. Замешивала тесто вручную, ставила в тёплое место, следила за подъёмом. А потом, последние годы, всё реже и реже. Говорила, что сил уже не те, да и мука какая–то не такая пошла.
Хлебопечка решала все проблемы. Засыпал ингредиенты, нажал кнопку, через несколько часов получил готовый хлеб. Просто, удобно, и результат предсказуемый. Женя купила её, не советуясь с Олегом. Как–то захотелось самой сделать этот подарок, без чьих–то подсказок или одобрения.
Галина Петровна встретила её настороженно. Увидев коробку, поджала губы, но ничего не сказала. Женя занесла хлебопечку на кухню, распаковала, поставила на столешницу. Прибор выглядел солидно, почти нарядно. Белый пластик, серебристые вставки, небольшой дисплей.
– Вот смотри, мам, – Женя открыла инструкцию. – Тут расписаны программы. Можно белый хлеб, можно ржаной, можно французский багет. Даже тесто для пиццы можно сделать.
Галина Петровна молчала, разглядывая хлебопечку с таким видом, будто перед ней стояло какое–то непристойное устройство.
– Давай попробуем сейчас, – предложила Женя с энтузиазмом. – У тебя мука есть? Дрожжи?
– Есть, – коротко ответила мать.
Они засыпали ингредиенты по инструкции. Женя нажала кнопку старта. Хлебопечка негромко пискнула, дисплей загорелся, показывая время до готовности. Три часа двадцать минут.
– Ну вот, – Женя выдохнула с облегчением. – Теперь просто ждём. Она сама всё сделает. И замесит, и поднимется тесто, и испечётся.
– Сама, – повторила Галина Петровна тихо.
Женя пробыла у матери ещё час, пила чай, рассказывала новости с работы. Галина Петровна слушала рассеянно, то и дело бросая взгляды на хлебопечку. Та стояла на столешнице и негромко жужжала, вымешивая тесто.
– Мам, ты чего такая напряжённая? – спросила наконец Женя.
– Я? – Галина Петровна встрепенулась. – Да нет, всё нормально.
Но нормально не было. Женя это видела по тому, как мать сидит, по напряжённым плечам, по тому, как она сжимает чашку в руках. И когда хлебопечка издала очередной звук, сигнализируя о начале выпечки, Галина Петровна вздрогнула так, что чай пролился на блюдце.
– Всё, мне пора, – Женя встала, стараясь не показывать разочарования. – Позвони, когда хлеб будет готов, расскажешь, как получилось.
Галина Петровна проводила её до двери молча. Женя обернулась уже на лестнице.
– Мам, правда, там всё автоматически. Беспокоиться не о чем.
– Хорошо, – ответила Галина Петровна, но голос её прозвучал неуверенно.
Звонок раздался через неделю. Женя как раз ехала домой с работы, в метро было душно и многолюдно, и голос матери прозвучал в трубке совсем близко, интимно.
– Женечка, ты сможешь завтра зайти?
– Что–то случилось?
Пауза.
– Нет, всё хорошо. Просто хочу тебе кое–что отдать.
Женя закрыла глаза. Она уже знала, что именно мать собирается отдать.
На следующий день, суббота, она приехала к Галине Петровне с утра. Хлебопечка стояла в прихожей, аккуратно упакованная в коробку.
– Не надо ничего говорить, – Женя подняла руку. – Просто объясни. Объясни нормально, без этих "гудит", "щёлкает", "мне приснилось". Что на самом деле не так?
Галина Петровна выглядела усталой. Под глазами залегли тени, и Женя вдруг поняла, что мать, наверное, плохо спала эти дни.
– Пойдём на кухню, – сказала Галина Петровна.
Они сели за стол. Чайник на плите, тот самый, эмалированный, уже был полон воды и стоял на маленьком огне.
– Я пыталась, – начала Галина Петровна. – Честное слово, пыталась. Пекла хлеб три раза. И три раза он получался. Даже очень хорошо получался, красивый, румяный. Но я не могу этим пользоваться, Женечка. Не могу, и всё.
– Почему? – Женя старалась говорить спокойно, но внутри уже клокотало. – Почему ты не можешь пользоваться вещью, которая делает тебе хлеб? Просто засыпать продукты и всё!
Галина Петровна смотрела в окно. За ним серела московская весна, сырая, неуютная. Деревья во дворе только начинали зеленеть, и молодые листья выглядели беззащитными под моросящим дождём.
– Когда я пеку хлеб сама, – заговорила она медленно, подбирая слова, – я знаю, что с ним происходит на каждом этапе. Я чувствую тесто руками, понимаю, нужно ли добавить ещё муки или воды. Я вижу, как оно поднимается, чувствую запах. Если что–то идёт не так, я это вижу и могу исправить. Понимаешь?
– Но в хлебопечке всё идёт правильно автоматически, – возразила Женя.
– Правильно, – согласилась Галина Петровна. – Но я этого не вижу. Там, внутри, в этой коробке, происходит что–то, чего я не понимаю и не контролирую. Я засыпаю продукты, закрываю крышку, и дальше просто жду. И всё это время я чувствую тревогу. Что, если что–то пошло не так? Что, если машина сломается? Что, если там внутри не то происходит, что должно?
– Но ты же видела, что хлеб получается хороший!
– Получается, – кивнула Галина Петровна. – Но какой ценой? Ценой моего постоянного беспокойства. Я не могу выйти из квартиры, когда она работает. Боюсь, что случится что–то плохое. Не могу даже в другую комнату уйти, сижу на кухне и прислушиваюсь к каждому звуку. Это не жизнь, Женечка. Это мучение.
Женя молчала. Впервые за все эти месяцы мать сформулировала то, что лежало в основе всех отказов. Страх чёрного ящика. Страх перед тем, что работает по своим законам, недоступным её пониманию и контролю.
– Мам, но весь современный мир так устроен, – сказала Женя тихо. – Ты же не знаешь, как работает телевизор, но смотришь его. Не знаешь, как устроен холодильник, но пользуешься.
– Телевизор и холодильник, – Галина Петровна налила чай в чашки, – у меня давно. Я к ним привыкла. Они стали частью моей жизни постепенно. А все эти новые вещи, они врываются разом, и каждая требует, чтобы я ей доверяла. Но я не могу доверять тому, чего не понимаю.
Чайник на плите засвистел. Галина Петровна встала, сняла его с огня. В её движениях была такая уверенность, такое спокойствие, что Женя вдруг остро почувствовала контраст. Вот этот чайник, старый, с потрескавшейся эмалью, был для матери союзником. Он не таил угроз, не скрывал секретов. Огонь горит, вода нагревается, пар выходит через свисток. Всё просто, понятно, честно.
– Ты боишься, что теряешь контроль над своей жизнью, – произнесла Женя вдруг, и сама удивилась этому озарению.
Галина Петровна обернулась. На лице её отразилось удивление, а потом что–то вроде облегчения.
– Да, – сказала она просто. – Именно так. Всю жизнь я была хозяйкой в своём доме. Знала каждый уголок, каждую вещь. Могла предсказать, что и как будет работать. А сейчас вы приносите эти машины, умные, автоматические, которые всё делают сами. И я чувствую себя лишней. Будто меня вытесняют из моей собственной жизни.
– Но мы хотели тебе помочь, – голос Жени дрогнул. – Мы хотели, чтобы тебе было легче.
– Знаю, милая. Знаю. И я вам очень благодарна. Но то, что легче для вас, не всегда легче для меня. Мне легче, когда я понимаю, что происходит. Когда я управляю процессом, а не процесс управляет мной.
Они сидели молча, потягивая чай. Дождь за окном усилился, барабаня по подоконнику. В квартире было тихо, только старые часы на стене негромко тикали, отсчитывая секунды.
– Ты помнишь, как я учила тебя печь хлеб? – спросила вдруг Галина Петровна.
Женя кивнула. Конечно, помнила. Ей тогда было лет десять, может, двенадцать. Мать показывала, как замешивать тесто, как проверять его готовность, надавливая пальцем. Если ямка быстро выравнивается, значит, нужно ещё подождать. Если остаётся, можно формовать.
– Я хотела, чтобы ты знала это, – продолжала Галина Петровна. – Не просто умела сделать, а понимала, как и почему. Чтобы у тебя была связь с тем, что ты делаешь. Чтобы ты чувствовала материал, чувствовала процесс. Это важно, Женечка. Это даёт ощущение, что ты живёшь, а не просто существуешь.
– Но мир меняется, мам, – Женя не хотела сдаваться. – Если ты будешь отказываться от всего нового, ты останешься в прошлом.
– Может быть, – Галина Петровна пожала плечами. – Но в этом прошлом мне спокойно. Я знаю, где я нахожусь. А в вашем будущем, с этими чёрными ящиками, которые думают за тебя, я теряюсь.
– То есть, ты просто сдаёшься?
– Нет, – голос Галины Петровны стал твёрже. – Я не сдаюсь. Я делаю выбор. Выбираю то, что мне понятно и близко. Выбираю жить так, как мне комфортно, а не так, как кто–то считает правильным.
Женя хотела возразить, но вдруг поняла, что не знает, что сказать. Разве у матери не было права на такой выбор? Разве она обязана принимать те изменения, которые ей навязывают, пусть даже из лучших побуждений?
– Ты обижаешься? – спросила Галина Петровна тихо.
– Не знаю, – честно призналась Женя. – Наверное, немного обижаюсь. Но больше, я растеряна. Мне кажется, что я тебя теряю. Что ты отдаляешься, уходишь куда–то, куда я не могу за тобой пойти.
– А мне кажется, что это ты уходишь, – ответила Галина Петровна с грустной улыбкой. – Уходишь в свой быстрый мир, где всё делается нажатием кнопки. И я не могу за тобой туда. Слишком быстро всё, слишком непонятно.
Они смотрели друг на друга через стол, и Женя вдруг увидела мать как будто со стороны. Пожилая женщина, проживающая свой возраст не в роскоши и комфорте, а в окружении старых, привычных вещей. Вещей, которые были для неё не просто предметами быта, а спутниками, свидетелями жизни, частью её самой.
– Что мы будем делать? – спросила Женя.
– Не знаю, – Галина Петровна вздохнула. – Может быть, просто примем, что мы разные? Что у нас разные потребности, разные страхи, разное понимание того, что такое хорошо?
– Но я же хочу заботиться о тебе.
– И ты заботишься, Женечка. Ты приезжаешь, звонишь, беспокоишься. Это и есть забота. А вещи, это просто вещи. Они не заменят человеческого тепла.
Женя взяла коробку с хлебопечкой. Она была тяжёлой, и нести её по лестнице вниз было неудобно. Галина Петровна проводила дочь до двери, постояла на пороге, глядя, как та спускается.
– Женя, – окликнула она.
Женя остановилась, обернулась.
– Спасибо, что пытаешься. Правда, спасибо. Я знаю, что это любовь. Просто у любви бывают разные формы.
Женя кивнула, не доверяя своему голосу. Спустилась вниз, вышла на улицу. Дождь стих, но тротуары были мокрыми, и лужи отражали серое небо. Она стояла у подъезда, держа коробку, и думала о том, что произошло.
Дома Олег открыл дверь, увидел коробку и покачал головой.
– Опять?
– Опять, – Женя прошла на кухню, поставила хлебопечку в угол.
Олег налил ей чай, сел напротив.
– Ну и что теперь?
– Не знаю, – Женя обхватила руками чашку. – Мне кажется, я начинаю её понимать. Не соглашаться, но понимать.
– Расскажи.
И Женя рассказала. О чёрных ящиках, о потере контроля, о том страхе, который испытывает Галина Петровна перед миром, где всё устроено не так, как она привыкла. Олег слушал, не перебивая, и когда она закончила, долго молчал.
– Знаешь, – произнёс он наконец, – может, она права. В каком–то смысле. Мы действительно живём в мире, где не понимаем, как устроены вещи вокруг нас. Нажимаем кнопки, и что–то происходит, но что именно, мы не знаем. И это нормально для нас, потому что мы так выросли. А для неё, для её поколения, это действительно страшно.
– Так что же, просто оставить её с этим старьём? – Женя почувствовала, как раздражение снова подступает. – Ждать, когда что–то сломается окончательно?
– Может быть, нужно искать компромисс, – предложил Олег. – Не самые современные вещи, а что–то промежуточное. Не сенсорные панели, а обычные кнопки. Не программируемые, а простые, понятные.
Женя задумалась. Идея была неплохой. Но хватит ли одних только понятных кнопок, чтобы мать почувствовала себя спокойнее? Или дело не в кнопках вовсе, а в чём–то более глубоком?
Следующие несколько недель Женя старалась не навязывать матери ничего нового. Приезжала, как обычно, по выходным, помогала с уборкой, ходила с ней в магазин. Галина Петровна выглядела спокойнее, даже повеселела. Как будто с её плеч сняли груз.
Однажды, когда они сидели на кухне после обеда, Женя решилась спросить:
– Мам, а ты никогда не думала, что могла бы попробовать освоить что–то новое? Постепенно, без спешки. Я бы могла тебе помогать.
Галина Петровна отложила ложку, с которой снимала пробу с варенья.
– О чём ты?
– Ну, например, компьютер. Или планшет. Там можно было бы смотреть фильмы, читать книги, общаться в интернете.
Галина Петровна улыбнулась.
– Женечка, милая. Мне шестьдесят восемь лет. Книги я читаю бумажные, и их мне хватает. Фильмы смотрю по телевизору. А с кем мне общаться в интернете? С подругами я и так вижусь или по телефону говорю.
– Но это же расширяет возможности, – не сдавалась Женя.
– Может быть, – согласилась Галина Петровна. – Но мне не нужны дополнительные возможности. Мне нужно то, что есть. То, что я понимаю и с чем справляюсь. Это тоже выбор, Женечка. Выбор не гнаться за всем новым, а ценить то, что имеешь.
– Получается, ты ограничиваешь себя, – Женя не могла с этим согласиться.
– Или освобождаю, – возразила Галина Петровна. – От необходимости постоянно учиться, приспосабливаться, меняться. Я уже прожила жизнь, Женечка. Большую её часть. И я имею право прожить остаток так, как мне хочется. В покое, в окружении того, что мне близко.
Женя посмотрела на мать, и в этот момент что–то щёлкнуло в её голове. Она вдруг увидела ситуацию с другой стороны. Всё это время она думала, что помогает матери, облегчает ей жизнь. А на самом деле, она пыталась переделать её под свои представления о том, как должна выглядеть хорошая, правильная жизнь.
– Прости, – сказала она тихо.
– За что? – удивилась Галина Петровна.
– За то, что не слушала. За то, что настаивала. За то, что думала, будто знаю лучше, что тебе нужно.
Галина Петровна протянула руку, накрыла ладонью Женину.
– Ты хотела как лучше. Я это знаю. И я тебе благодарна. Просто иногда лучшее, это позволить человеку быть таким, какой он есть.
Они сидели, держась за руки, и Женя чувствовала, как внутри что–то меняется, перестраивается. Она понимала, что конфликт между ними был не о технике. Он был о праве каждого выбирать свой путь, свой темп, свой способ взаимодействия с миром. И о том, как трудно бывает принять, что люди, которых ты любишь, выбирают не то, что выбрал бы ты.
– Мам, а можно я иногда буду просто приходить и помогать тебе с обычными делами? – спросила Женя. – Ну, там, месить с тобой тесто, чистить картошку, что–то ещё?
Галина Петровна улыбнулась, и в этой улыбке была такая теплота, что Женя почувствовала, как у неё защипало в глазах.
– Конечно, можно. Я буду очень рада.
Вечером того же дня Женя ехала домой в метро и думала о том, что произошло. Она не чувствовала себя победительницей в этом споре, да и споры ли это были вообще? Скорее, столкновение двух миров, двух систем координат. Мир логики и мир ощущений. Мир, где всё можно улучшить и оптимизировать, и мир, где важнее чувствовать связь с тем, что делаешь.
Дома она рассказала Олегу о разговоре.
– Я думаю, мы должны оставить её в покое, – сказала она. – Перестать пытаться изменить. Просто быть рядом и помогать тем, что ей действительно нужно.
Олег кивнул.
– Знаешь, а может, в этом есть что–то важное. Для нас тоже. Мы так привыкли к этим чёрным ящикам, что уже не задумываемся, что происходит внутри. Нажали кнопку, и всё. А твоя мама напоминает, что можно жить иначе. Медленнее, осознаннее.
Женя посмотрела на мужа с удивлением. Она не ожидала от него такого философского взгляда.
– Ты думаешь, она права?
– В каком–то смысле, наверное, да, – Олег пожал плечами. – По крайней мере, она честна с собой. Знает, что ей нужно, и не боится это отстаивать. Это тоже мужество, если подумать.
Женя задумалась. Мужество. Да, наверное, нужно было немало мужества, чтобы противостоять давлению близких, их заботе, их уверенности в том, что они знают лучше. Галина Петровна выбрала свой путь, и этот путь лежал не через автоматизацию и упрощение, а через сохранение связи с процессом, контроля над своей жизнью.
Прошло несколько месяцев. Лето выдалось жарким, и Женя навещала мать чаще, боялась, что той будет тяжело в духоте. Но Галина Петровна держалась хорошо. У неё появилось новое увлечение, она стала вышивать. Большую картину, пейзаж с речкой и берёзками. Работа шла медленно, но Галина Петровна была довольна.
– Смотри, какая красота получается, – показывала она Жене очередной вышитый фрагмент. – Каждый стежок, это как маленькая жизнь. Вот здесь зелень потемнее, здесь посветлее. Всё имеет значение.
Женя разглядывала вышивку и думала о том, что мать нашла своё, то, что приносит ей радость. Может быть, это и есть главное. Не количество удобств, не скорость выполнения задач, а ощущение, что ты живёшь полной жизнью, где каждое действие имеет смысл.
В один из визитов Женя заметила, что на кухне у матери появился новый чайник. Электрический, но очень простой. С одной кнопкой и прозрачными стенками, через которые было видно, как закипает вода.
– Мам, это что? – спросила она, не скрывая удивления.
Галина Петровна смутилась.
– Ну, старый совсем прохудился. Пришлось купить новый. Зинаида Ильинична, соседка, посоветовала. Говорит, он простой, как валенок. И правда простой. Налил воды, нажал кнопку, вода кипит, видно через стекло. И сам отключается, когда вскипит.
Женя почувствовала, как внутри расцветает что–то тёплое, похожее на надежду.
– И как он тебе?
– Нормально, – Галина Петровна налила кипяток в заварочный чайник. – Я к нему привыкаю. Страшного ничего нет. Вижу, что происходит, контролирую. Это главное.
Они пили чай, разговаривали о том о сём. Женя рассказывала про работу, про Олега, про планы на отпуск. Галина Петровна слушала, задавала вопросы, и в какой–то момент Женя поняла, что они просто общаются. Без напряжения, без скрытых претензий, без попыток что–то доказать или изменить.
Когда Женя собиралась уходить, Галина Петровна остановила её у двери.
– Женечка, я хотела сказать. Спасибо, что поняла. Что не настаиваешь больше на своём. Мне стало легче с тобой.
– Мне тоже, мам, – Женя обняла мать. – Мне тоже стало легче.
Она спускалась по лестнице и думала о том, какой путь они прошли. От непонимания к принятию, от конфликта к миру. И хотя проблема осталась, хотя мать по–прежнему предпочитала старые вещи новым, что–то изменилось. Они научились слышать друг друга, научились уважать чужой выбор.
Может быть, это и было главным уроком всей этой истории. Что у каждого своя правда, свой путь, своя скорость. И что любовь, это не попытка переделать человека под свои представления о правильном, а умение принять его таким, какой он есть. Со всеми его страхами, причудами, странностями.
Вечером дома Женя рассказала Олегу про электрический чайник.
– Видишь, – сказал он, – прогресс возможен. Медленный, но возможен.
– Да, – согласилась Женя. – Но только когда он идёт изнутри, а не навязывается снаружи.
Она подошла к окну, посмотрела на город. Огни, машины, люди, спешащие куда–то. Быстрый мир, мир логики и эффективности. И где–то в этом мире, в старой квартире на пятом этаже, живёт её мать, в своём медленном мире ощущений и привычных вещей. Два мира, такие разные, но связанные невидимыми нитями любви и понимания.
Женя вспомнила слова матери про вышивку. Каждый стежок, это как маленькая жизнь. Может быть, и правда, дело не в том, как быстро ты движешься, а в том, насколько осознанно. Не в том, сколько удобств у тебя есть, а в том, чувствуешь ли ты связь с тем, что делаешь.
Она подумала о своей жизни, о постоянной спешке, о том, как часто она делает что–то на автомате, не задумываясь. Нажимает кнопки, получает результат, идёт дальше. И вдруг ей захотелось попробовать иначе. Замедлиться, почувствовать процесс, быть более внимательной к деталям.
На следующих выходных Женя приехала к матери и попросила научить её печь хлеб. Как раньше, вручную, без всяких хлебопечек.
Галина Петровна удивилась, но обрадовалась.
– Конечно, милая. Сейчас достану муку.
Они месили тесто вместе, и Женя чувствовала под руками упругую, живую массу. Мать показывала, как правильно вымешивать, как чувствовать, когда тесто готово.
– Вот видишь, – говорила Галина Петровна, – оно дышит под руками. Живое. Ты это чувствуешь?
Женя чувствовала. И это было странное, почти забытое ощущение, связи с тем, что ты делаешь. Не просто результат, а процесс, в котором ты участвуешь.
Когда хлеб испёкся, они сидели на кухне, пили чай и ели ещё тёплый хлеб с маслом. И Женя думала о том, что мать, может быть, была права. Что важно не только то, что ты получаешь в итоге, но и то, как ты к этому приходишь.
– Мам, а ты счастлива? – спросила Женя вдруг.
Галина Петровна задумалась.
– Знаешь, да. Может быть, не так, как вы понимаете счастье. Не в достатке или удобствах. Но я чувствую себя на своём месте. В своём доме, со своими вещами, со своим ритмом жизни. Это тоже счастье.
– Я рада, – Женя взяла мать за руку. – Правда рада.
Они сидели молча, и тишина между ними была тёплой, понимающей. За окном сгущались сумерки, город зажигал огни, начинался обычный вечер. И в этой обыкновенности было что–то важное, что–то настоящее.
Женя уехала домой поздно, когда стемнело совсем. Везла в пакете половину того хлеба, который они испекли вместе. Этот хлеб был не такой идеально ровный, как из хлебопечки, корка местами подгорела, но он был их, сделанный руками, с вниманием и заботой.
Дома она отрезала кусок, намазала маслом, откусила. Вкус был особенным, не таким, как у покупного или даже того, что делала хлебопечка. В нём была история, процесс, участие.
Олег попробовал тоже.
– Хороший, – сказал он. – А главное, ты теперь знаешь, как это делается.
– Да, – Женя кивнула. – Теперь знаю.