— Господа, извольте к столу! — Дмитрий Павлович Кувшинников, улыбаясь, распахивал двери в столовую.
Было ровно девять вечера, на столе стояли рябчики, грибы и фрукты. Торговцы с Хитрова рынка наперебой угощали полицейского врача, который осматривал их товар. Гости, а это были Чехов, Репин, Ермолова, послушно тянулись к закускам.
Хозяйка дома, Софья Петровна, задерживалась в гостиной. Там, у рояля, сидел молодой двадцатишестилетний красавец с тёмными глазами и улыбался.
Мужу оставалось только накрывать на стол.
Но сперва, читатель, давайте разберёмся, что это был за муж.
Дмитрия Павловича Кувшинникова вы наверняка видели. Не лично, конечно (хотя кто знает), а на картине. Знаменитые перовские «Охотники на привале», что висят в Третьяковке, написаны в 1871 году, и бородатый рассказчик слева, тот, что с увлечением врёт товарищам про медведя, это он и есть.
Московский полицейский врач, добряк и хлебосол, большой любитель ружейной охоты. Дочь его приятеля Нагорнова (молодого простака справа на картине) вспоминала, что отец часто ездил с Кувшинниковым и доктором Бессоновым охотиться на птицу.
Именно эта троица и увековечена Перовым.
После Первой передвижной выставки имя Кувшинникова стало известно всей Москве. Квартира доктора в Малом Трёхсвятительском, хоть и соседствовала с печально известной Хитровкой (пристанищем столичного криминала), быстро стала центром притяжения для творческой элиты. Правда, заслуга в этом принадлежала не столько Дмитрию Павловичу, сколько его супруге.
Софья Петровна Кувшинникова, урождённая Сафонова, была женщиной необыкновенной.
Дочь крупного чиновника, она ещё в юности привыкла эпатировать публику. Бродила по лесу в мужском костюме с ружьём, а дома держала живого журавля, который обитал на антресолях и обожал свою хозяйку.
Она превосходно играла на фортепиано, рисовала маслом и при весьма скромных средствах умудрялась так обставить казённую квартиру мужа, что та казалась дворцом.
Историки искусства писали, что после мрачной атмосферы полицейского участка и вида крови Кувшинников попадал в иной мир, где царила музыка и уют.
Вот в этот-то оазис в августе 1886 года братья Чеховы и привели молодого художника Исаака Левитана.
О его крымских пейзажах тогда говорила вся Москва, но Чехов привёл приятеля не ради славы, а чтобы развеять мрачнейшую хандру. Левитан страдал от приступов тоски и, по шутливому диагнозу Антона Павловича, от сердечных переживаний, лучшим лекарством от которых писатель считал женское внимание.
Михаил Чехов вспоминал о невероятном магнетизме живописца: тот мог в порыве чувств опуститься перед дамой на колени где угодно, будь то парковая аллея или посреди людного приема, и это выглядело совершенно естественно.
В своих бархатных блузах и с особенным бантом на шее он неизменно привлекал внимание.
Софья Петровна потеряла голову. Левитан принял её любовь, её заботу и нежность, которых ему так не хватало с детства и ответил ей взаимностью; только искренне чувствующий человек мог написать тот знаменитый портрет, где она сидит в кресле, в белом атласном платье, смуглая, с осиной талией...
А Дмитрий Павлович?
Он всё знал и молчал. Продолжал кормить гостей ужинами в девять вечера, продолжал принимать Левитана у себя в доме, продолжал (каково?) делать вид, что ничего особенного не происходит.
Завсегдатаи салона рассказывали, что в жарких спорах об искусстве хозяин почти не участвовал. Он появлялся лишь для того, чтобы исполнить свой привычный ритуал:
— Господа, извольте откушать...
Но настоящая история ещё только начиналась.
Весной 1888 года Левитан, Кувшинникова и их приятель Алексей Степанов отправились на Волгу и открыли для себя Плёс - городок, ставший для них вторым домом на три года.
Софья Петровна позже вспоминала, что даже вечная хандра Левитана там отступала. Они бродили по берегу под огромными зонтами и много писали. Чехов, навестивший друга на Волге, заметил:
«Знаешь, на твоих картинах появилась улыбка».
Из плёсских поездок родились шедевры: «Берёзовая роща», «Вечер. Золотой Плёс», «После дождя».
Павел Третьяков приобрел для галереи этюд самой Кувшинниковой, подтвердив её художественный талант.
Дмитрий Павлович, разумеется, понимал ситуацию и прощал. Прощал даже увлечения Левитана другими женщинами. Софья Петровна тоже закрывала на это глаза, но тут вмешался человек, от которого подвоха не ждал никто.
Это был лучший друг.
В конце 1892-го грянул гром, в этот год вышел чеховский рассказ «Попрыгунья».
Сюжет о скучающей жене, ветреном художнике и святом докторе Москва расшифровала за один день.
Антон Павлович сам невольно подтвердил догадки, заметив в письмах, что героиня пишет красками, муж лечит, а живет она с пейзажистом. Левитан был в ярости, дело едва не дошло до вызова на дуэль, а писатель лишь отшучивался: мол, одна почтенная дама зря примерила на себя роль юной особы.
Не помогло. Дружба рухнула на три года, но больнее всех этот рассказ ударил, пожалуй, по Дмитрию Павловичу, ведь доктор Дымов из «Попрыгуньи» списан именно с него, с этого тихого человека, который восемь лет кормил гостей и ни разу не упрекнул жену.
Чехов возвысил его в литературе до святого, но в жизни выставил на всеобщее обсуждение. Каково было Кувшинникову читать о собственном унижении, облечённом в гениальную прозу, мы не узнаем. Он тихо исчез из хроник, словно тень.
Вот только настоящий финал этой истории поджидал Софью Петровну не в Москве, а на тихом тверском озере. И повезла она туда Левитана сама.
Летом 1894 года компания обосновалась в имении Ушаковых у озера Островно. С ними была Татьяна Щепкина-Куперник. Левитан шутливо называл своих дам «котятами», охотился с собакой Вестой, и казалось, идиллии ничто не угрожает.
Но по соседству, в усадьбе Горка, поселилась семья петербургского сановника Ивана Турчанинова. Его супруга, Анна Николаевна, приехала с дочерьми. Это была дама иного склада, с лоском столичной кокетки.
Визит вежливости соседей стал роковым. Щепкина-Куперник вспоминала, как Левитан всё чаще пропадал на охоте, а Кувшинникова ходила с пылающим лицом.
Всё закончилось полной победой «петербургской дамы».
Софья Петровна не выдержала и вернулась в Москву, оставив на прощание фотоснимок. В дарственной надписи она поблагодарила за «последнее счастливое лето», но своей рукой вывела год 1892-й, подчеркнув, что настоящее счастье покинуло их задолго до разрыва.
Больше они не виделись.
Левитан перебрался в имение Горка. Анна Николаевна окружила художника заботой: построила для него мастерскую, выписывала лучшие холсты, следила за его здоровьем. Именно здесь были созданы знаменитые «Март» и «Золотая осень».
Но покоя Левитан не обрёл. Девятнадцатилетняя Варвара, дочь Анны Николаевны, тоже влюбилась в художника. Щепкина-Куперник писала о тяжелой, скрытой борьбе между матерью и дочерью за внимание художника, которая отравляла ему последние годы.
Левитан, измученный этим противостоянием, в июне 1895 года в порыве отчаяния совершил попытку уйти из жизни. К счастью, рана оказалась неопасной.
Обе дамы в панике вызвали Чехова. Писатель приехал, убедился, что угрозы жизни нет, и помирился с другом. Позже эта драма (озеро, соперничество, выстрел, чайка) отзовётся в пьесе «Чайка».
Левитан остался с Турчаниновой до конца. В письмах он называл её женой, хотя официально так и не связал себя узами брака.
Конец наступил быстро.
Больное сердце сдавало, и зимой 1899-го врачи направили угасающего живописца в Ялту. Встреча со старым другом Чеховым вышла грустной: Левитан уже с трудом передвигался, опираясь на трость, и часто говорил о скором конце.
Исаака Ильича не стало утром 22 июля 1900 года. Он ушел, не дожив до сорока, оставив в мастерской сотни этюдов и десятки незавершенных полотен.
А Софья Петровна, по словам современников, «погасла». Она хранила портрет в белом платье как реликвию.
В своих воспоминаниях о художнике она не написала ни слова упрёка, ни строчки о предательстве. Она пережила всех участников этой драмы и умерла в 1907 году, ухаживая за больным.
Турчанинова эмигрировала и скончалась в Париже. Лишь в 1941 году прах художника перенесли на Новодевичье, где он наконец упокоился рядом с Чеховым.
А «Охотники на привале» по-прежнему висят в Третьяковке, и добродушный рассказчик улыбается нам сквозь века, напоминая о тех вечерах, когда он, несмотря ни на что, звал гостей к столу.