К работе над трагедией Пушкин приступил в конце 1824 года. События Смутного времени, рассказанные Карамзиным, вели к размышлениям о современности: «Что за чудо эти 2 последние тома Карамзина! Какая жизнь! Это злободневно, как свежая газета». Пушкин искал не прямых намёков на узурпацию трона Александром I — такая аллюзионность была ему уже чужда. Он осмыслял общие исторические закономерности, проявляющиеся в прошлом и настоящем.
Создавая свою трагедию, Пушкин критически переосмыслил опыт европейской драматургии. Французский классицизм не удовлетворял его догматизмом единств и анахронизмом характеров. Байроновский субъективизм был чужд. Ближе всего оказался Шекспир. На его основе Пушкин выработал собственную систему: правда характеров, правдоподобие положений, единство действия, смешение трагического и комического, простонародные выражения.
Материалом стала эпоха, предшествующая воцарению Лжедимитрия. В мировой драматургии этот сюжет трактовался обычно в пользу Самозванца — законного наследника, борющегося с узурпатором. В русской традиции (Сумароков, Нарежный) он, напротив, изображался злодеем. Пушкин преодолел обе крайности.
Трагедия была закончена в конце 1825 года, но цензура запретила её. Вышла в свет в 1830-м с изъятием сцены «Девичье поле», где усмотрели «неприличное истолкование народных чувств». О постановке не могло быть речи. Когда же в 1870 году пьеса наконец попала на сцену, успеха не имела: театр оказался не готов к пушкинской драматургической системе.
Критика недоумевала. Полевой писал: «У вас остаётся в памяти множество чего-то хорошего, но несвязного, в отрывках». Пушкин смело разрушал каноны. Семнадцать перемен декораций, время действия — свыше семи лет. Но художественное время пьесы намного короче: экспозиция (первые четыре сцены) укладывается в два дня 1598 года, основное действие стремительно нарастает к развязке. Пушкин намеренно сдвинул исторические даты: побег Григория отнесён к 1603 году (у Карамзина — февраль 1602-го). Даты двух побед Самозванца (16 октября и 21 декабря 1604 года) подчёркивают неотвратимую стремительность его успеха.
Пушкин отказался от деления на акты. Двадцать три сцены, половина — менее 50 строк. Он даёт не постепенное развитие события, а его пик, развязку. Пьесу населяют более восьмидесяти действующих лиц, семьдесят из них появляются лишь в одной сцене. Борис занят в шести, Григорий — в девяти. Многолюдье не разрывает действия: противостояние двух героев создаёт разность потенциалов всей цепи сцен.
Пушкин следовал Карамзину, но свободно переосмыслял материал. Бегство Отрепьева сдвинуто на год. Сцена в корчме и «Ночь в Чудовом монастыре» созданы самостоятельно. Слух о Самозванце достигает Москвы, когда тот уже нашёл поддержку в Польше, — Пушкин строит сцену допроса Шуйского как драматическую кульминацию. Только характер Бориса сохранён в карамзинском психологическом рисунке: его показное смирение при избрании на царство, его лицемерие, его желание «казаться бесстрашным».
Характеры остальных персонажей — открытие Пушкина. За именами, взятыми у Карамзина, он увидел живых людей. Летописец Пимен, упомянутый в «Истории» дважды, стал воплощением народного суда над царём-преступником. Чёрный люд предстаёт и как масса, и как множество убедительных типов.
Центр трагедии — три польские сцены. Григорий легко находит общий язык со всеми: иезуитом, Курбским, шляхтичем, казаком. Он щедро обещает каждому то, что они хотят услышать. Безродный инок покоряет всех, даже разборчивые польские дамы видят в нём «царскую породу». Но, концентрируя в своём замысле стремления многих, он теряет самостоятельность. Без Бориса он ничего не значит — посягая на трон, он не более чем Борисова тень.
В пьесе явственно присутствуют две тени — Грозного и убитого Димитрия. Тень Грозного — в судьбах боярства, утратившего уделы, в честолюбивых мечтах Басманова, идущего по Борисову пути. Тень царевича — в кошмарах Бориса, в народной легенде о «великом чудотворце». Эта легенда питается изначальным стремлением к справедливости. Но, материализуясь в истории, идея справедливости искажается, приводит к смуте. Реальным воплощением легенды становится Самозванец. Высокий этический идеал живёт в народном сознании — и именно он определяет исторический суд.
Драматургическим воплощением народного «греха» служит сцена на Девичьем поле. У Карамзина матери «кидали на землю своих грудных младенцев» в патетическом порыве. У Пушкина баба бросает ребёнка обземь со словами: «Вот я тебя! вот бука! Плачь, баловень!» — и ребёнок пищит. Комизм этого эпизода рискован и нарочит. В сцене с юродивым тот же мотив оборачивается ужасом: «Николку маленькие дети обижают... Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича». Кровь невинного Феодора, убитого по воле Лжедимитрия, взывает к отмщению. Два антагониста уравнены в своей вине.
В первой сцене Григорий рассказывает сон: лестница ведёт на башню, народ внизу указывает на него со смехом, он падает стремглав. В последней сцене, где появляется Самозванец, он спит после поражения, беспечный, «как глупое дитя». Но Пушкин, вложив в уста предка реплику о провидении, не разделяет этого умиления. Григорий, как и Борис, обречён. Его победа — уже начало конца. Народ безмолвствует, но суд его неминуем.
В «Борисе Годунове» Пушкин создал историческую драму нового типа. Не аллюзионную, не романтическую, а народную трагедию, где движущей силой истории становится «мнение народное» — не как политическая воля, а как этический суд, обращённый к грядущим поколениям.
www.clubacademia.ru/blog