Лера смотрела в запыленное окно автобуса, где березовые перелески сменялись полями, тронутыми первой осенней позолотой.
- Дом старый, наверняка с прохудившейся крышей, а я даже не знаю, как держать в руках молоток. Денис улыбнулся и накрыл ее руку своей, широкой, с мозолями на ладони.
- Молоток умею держать я. Остальному научимся.
Сквозь запах соляры и дорожной пыли, проникал аромат увядающих трав. Автобус подпрыгивал на выбоинах, заставляя прижиматься друг к другу плечами. В руках Лера сжимала потертую папку с документами, словно талисман, бумага, подтверждавшая их право на собственный дом. Казалось чем-то невероятным после восьми лет детдомовских казенных стен.
- Смотри, там церковь, Денис указал на холм, где виднелся купол. Значит, скоро приедем.
Автобус, скрипя, Остановился у покосившейся остановки. Водитель, мужчина с загорелым, как Антоновка, лицом, обернулся.
- Березовка, конечная! Всем счастливо оставаться. Они оказались единственными пассажирами. Денис подхватил два потрепанных чемодана, все их имущество.
- Знаешь, где находится администрация? Спросил он у водителя.
- А вы кто будете?
- Новоселы, с гордостью ответил Денис. По программе для сирот дом получили. Лицо водителя смягчилось.
- А это который Петровный дом? Хороший дом, крепкий. Там за магазином налево увидите двухэтажное здание с флагом.
Березовка оказалась совсем маленькой, одна центральная улица и несколько переулков, разбегающихся к реке. Пахло яблоками и дымом, в садах жгли опавшую листву. В администрации их встретила женщина с усталым, но добрым лицом.
- Лера Волкова и Денис Кротов? Ждем вас с утра. Вот ключи. По закону дом оформляется на обоих, документы мы уже подготовили. Покажу, где это.
По дороге женщина говорила без умолку.
- Раньше там Петровна жила, царствие ей небесное. Детей у нее не было, дом государству отошел. Крепкий дом, до революционной постройки. Маленький, конечно, но для начала хватит. Отопление печное, но печка хорошая. Колодец во дворе, вода чистая, сладкая. Огород есть, правда запущенный. Яблоня плодоносит, сейчас как раз поспели антоновки.
Они свернули в переулок, и Лера вдруг остановилась, сжав руку Дениса.
- Вот он, прошептала она. Небольшой бревенчатый дом под серой шиферной крышей стоял в глубине участка. Старый, потемневший от времени, но такой. Настоящий. Два окна с резными наличниками смотрели на улицу, словно глаза. Яблоня, склонившись над крышей, роняла на нее спелые плоды.
- Ваш, — подтвердила женщина, протягивая ключ. Добро пожаловать домой. Лера осторожно взяла ключ, тяжелый, старинный. Калитка скрипнула, пропуская их во двор, где в высокой траве, терялась тропинка к крыльцу.
- Завтра приду с косой, — пообещал Денис, оглядывая заросший участок. Сначала наведем порядок снаружи, потом займемся домом.
- Нет, Лера решительно поднялась по скрипучим ступеням. Сначала дом. Хочу сегодня переночевать под своей крышей. Внутри пахло пылью, деревом и чем-то неуловимо теплым, то ли печным теплом, въевшимся в стены, то ли воспоминаниями, которые хранил этот дом.
Две маленькие комнаты, кухня с печкой, сени. Старая мебель, кровать с пансерной сеткой, стол, два стула, комод с треснувшим зеркалом.
- Не бог весть, что. Денис постучал по стене. Но стены крепкие, без гнили. Перезимуем.
- Перезимуем? Лера рассмеялась. Мы здесь жить будем, а не зимовать.
Она распахнула окно, впуская свежий воздух и солнечный свет. Золотистые пылинки закружились в воздухе.
- А здесь будет наша спальня, она прошла в маленькую комнату с единственным окном. Обои, конечно, придется сменить. Старые, выцветшие обои в цветочек местами отклеились от стен, обнажая доски. Лера потянула за отставший край и целый пласт отделился, обнажив темное дерево. - Я не хочу ждать. Она оглянулась на Дениса. Давай сейчас начнем.
К вечеру они содрали все обои в маленькой комнате. Пальцы болели, в волосах запутались клочки бумаги, но Лера чувствовала странное удовлетворение. Денис ушел колоть дрова для печки, а она осталась, чтобы вымести мусор. Она провела рукой по шершавой доске, и вдруг пальцы нащупали что-то в щели между досками. Узкий конверт, пожелтевший от времени, Выглядывал из стены, словно спрятанный там нарочно.
- Денис! Позвала она. Иди сюда! Он вбежал с топором в руке.
- Что случилось?
- Смотри, она осторожно извлекла конверт. Письмо! Кто-то спрятал его в стене. Они вместе рассматривали находку. Конверт без марки, на нем выцветшими чернилами написано. Катеньке!
- Открой! шепнул Денис.
Внутри лежал тетрадный листок в линейку, исписанный аккуратным, немного старомодным почерком. Милая наша Катенька, пишем тебе из нашего дома в декабре 1974 года. Сегодня первый раз топили печку всей семьей. Папа таскал дрова, мама варила борщ, а ты спала в люльке. Как же мы счастливы! Пусть этот дом хранит нашу любовь для всех, кто будет жить после нас. Голос Леры, дрогнул на последних словах. Она почувствовала, как Денис обнимает ее сзади, его руки теплые и надежные.
- У нас тоже будет так, – прошептал он, уткнувшись носом в ее волосы. Мы создадим семью, о которой мечтали. И у нас будет своя Катенька. Лера прижала письмо к груди.
- Как думаешь, что с ними стало? С этой семьей? С Катенькой? Наверное, выросла, вышла замуж. Уехала. А может, еще живет где-то здесь, в Березовке.
- Завтра спросим у соседей.
Первые недели в новом доме пролетели как один счастливый день. Они просыпались с рассветом и работали до темноты, но усталость была сладкой. Денис заделал щели в полу, починил крышу, поправил забор. Лера выскребла и вымыла весь дом до блеска, шила занавески из старых простыней, выстирала и выбила на солнце ватное одеяло, оставшееся от прежней хозяйки. По вечерам, когда работа была закончена, они сидели на крыльце, глядя на звезды, огромные в деревенском небе.
- Здесь посадим огурцы, Лера показывала на вскопанный участок. А тут картошку. И непременно цветы перед домом, чтобы из окна видно было.
- А когда распишемся? Денис взял ее руку, поцеловал кончики пальцев. Пора уже, А то живем во грехе.
- Когда дом приведем в порядок, смеялась Лера. И когда ты мне кольцо подаришь? Настоящее, а не картонное, как в детдоме.
- А как детей назовем?
- Если девочка, Катей. В честь той девочки из письма.
- А если мальчик?
- Если мальчик, Андреем, решительно сказал Денис. В честь нашего воспитателя, дяди Андрея. Он единственный, кто в меня верил.
- Договорились, – кивнула Лера. Андрей и Катя.
Поздно вечером, когда Денис уже спал, Лера достала маленькую деревянную шкатулку, ее собственная работа, она вырезала ее на уроках труда в детдоме. Открыла крышку, на внутренней стороне которой была выжжена птица с расправленными крыльями. Внутри лежало единственное сокровище, тонкое обручальное кольцо ее матери, которое отдала ей дальняя родственница, когда Леру забирали в детдом.
- Только это и осталось от твоей мамы, береги. Она бережно положила письмо рядом с кольцом. Два сокровища, прошлое и надежда на будущее. «Пусть и наша любовь будет вечной, прошептала она, закрывая шкатулку. Пусть этот дом хранит ее, как хранил любовь тех людей.
За окном шелестела листвой яблоня, роняя спелые плоды на крышу. Тук-тук-тук, словно отсчитывала первые дни их новой жизни. Яблоня за окном роняла листья, тонкие, охренные, словно монеты из прохудившегося кошелька осени. Лера собирала их по утрам, чтобы растопить печь. Она научилась бережно относиться ко всему, что могло гореть.
Прошло полгода. Первая зима в собственном доме осталась позади. С ее рождественскими морозами, оконными узорами и вечерами при свечах, когда они с Денисом, укутавшись в одно одеяло, читали вслух найденные на чердаке потрепанные книги. Весна пролетела в заботах о огороде, и вот снова наступила осень с туманами по утрам и серебристой паутиной на яблоневых ветвях. Лера пересчитывала деньги, разложив их на столе. Мятые купюры и монеты – результат продажи яблок на местном рынке.
- Слишком мало. И на что это хватит? Она сложила деньги в жестяную банку из-под чая. Хлеб, крупа, молоко. А за свет платить. Счета росли быстрее, чем появлялись деньги. Пособие, которое выделяли выпускникам детского дома, таяло катастрофически быстро. Хлопнула входная дверь. Денис, осунувшийся, с залегшими под глазами тенями.
- Завтра выхожу на работу, он швырнул на стол бумагу. Взяли на стройку в Озерске. Лера бросилась к нему.
- Ты нашел. Нашел работу. Он не обнял ее в ответ, только кивнул, устало опускаясь на стул.
- Ты чего такой? Это же хорошо.
- Хорошо, — эхом отозвался он. Только вставать в пять, возвращаться после восьми. И каждый день автобусом туда-сюда.
- Зато деньги будут.
- Да, будут деньги. Первые недели Денис еще находил в себе силы рассказывать о стройке. Приходил уставший, но живой. Делился байками о бригадире, который говорил с украинским акцентом и называл всех хлопцами, о прорабе, измерявшем стены на глазок и всегда попадавшем точнее любого прибора.
- Представляешь, сегодня Михалыч полез на леса, а они возьми да и покосись. Мы думали, все, полетит вниз, а он как обезьяна по перекладинам, шасть-шасть и уже внизу. Говорит, в молодости с парашютом прыгал, рефлексы не забываются.
Денис смеялся, и Лера смеялась вместе с ним, хотя в глубине души беспокоилась о безопасности мужа. Но шли дни, и рассказы становились все короче, а потом и вовсе иссякли. Денис приходил молча, ел, не поднимая головы от тарелки, и включал телевизор, не чтобы смотреть, а чтобы не разговаривать.
- Что с тобой? – спрашивала Лера, опускаясь рядом с ним на продавленный диван.
- Ничего. Устал просто.
- Может, поговорим?
- О чем говорить? О том, что денег нет. Я и так это знаю.
Его ладони, еще год назад нежно касавшиеся ее волос, загрубели, покрылись мозолями и трещинами, похожими на русла пересохших рек. Утром Лера проводила Дениса на автобус и отправилась искать работу. В Березовке имелись всего три магазина, одна парикмахерская, почта и пекарня. Она обошла их все. Опыта нет. Хозяйка парикмахерской, женщина с волосами неестественно рыжего цвета, окинула Леру оценивающим взглядом.
- Нет, деточка, нам нужен мастер. Клиенты требовательные пошли.
- А подмастерьем? Я быстро учусь.
- У нас тут не город, работы на двоих не хватит.
В продуктовом магазине Лера столкнулась с прямым отказом.
- Да кому ты нужна? – буркнула полная продавщица. У меня своя дочка без работы сидит.
На почте хотя бы были вежливы, но и там развели руками, штат укомплектован, и потом у них только со специальным образованием берут. Лера брела к автобусной остановке, чувствуя, как усталость наливает свинцом ноги. На стенде для объявлений заметила свежий белый лист. Требуются швеи на фабрику. Опыт работы не обязателен. Зарплата достойная. Обращаться к Святославу Валентиновичу. Внизу был указан телефон и адрес. Фабрика находилась в том же Озерске, куда ездил на работу Денис. Лера переписала данные в блокнот, чувствуя, как в груди затеплилась надежда. Вечером она ждала Дениса с особенным нетерпением. Борщ дышал паром, распространяя аромат укропа и лаврового листа. Хлеб, свежий, утренний, был нарезан аккуратными ломтиками. Лера даже достала из шкафа праздничную скатерть в красно-белую клетку. Денис пришел в девятом часу. В куртке, перепачканной белесыми потеками цемента, с лицом, на котором пыль подчеркнула морщины, появившиеся за эти месяцы. Бросил сумку у порога.
- Что случилось? — спросила Лера, заметив его особенную хмурость.
- Ничего.
- Точно ничего? Ты какой-то.
- Какой? Он резко повернулся. Уставший? Да, я устал. Целый день вкалывал, пока ты тут. Он осёкся.
- Пока я тут что? Её голос дрогнул от обиды. Думаешь, я просто сижу? Я весь день искала работу. И нашла. В Озерске швей набирают, без опыта. Мы бы могли вместе ездить. Он молчал, глядя в сторону.
- Денис, поговори со мной. Что происходит?
- Ничего не происходит. Все как всегда. Денег нет, перспектив нет. А у Сашки с нашей бригады уже квартира в городе, машина.
- Потому что у него отец, помог с деньгами. У нас есть дом.
- Дом. Он горько усмехнулся. Развалюха в деревне, где даже газа нет. Это ты называешь домом? Эти слова ударили сильнее пощечины. Лера молча отвернулась к плите, сделав вид, что проверяет борщ. На самом деле она не хотела, чтобы Денис видел навернувшиеся слезы.
- Ужин на столе, только и сказала она. Он сел, поел торопливо, не глядя на нее. Включил телевизор и уставился в экран остекленевшими от усталости глазами.
На следующий день, убирая в доме, Лера случайно задела локтем самодельную шкатулку. Та упала с комода, крышка отскочила. Обручальное кольцо матери покатилось под кровать, а письмо, их талисман, выпало, и словно бумажная бабочка с подломанным крылом спланировала на пол. Лера бросилась поднимать его и вдруг увидела, что ветхая бумага разорвалась точно посередине. Две половинки, соединенные лишь тонкой ниточкой волокон. Нет-нет, она осторожно расправила его на столе. Только не это. Строчки разделились, милая наша Катенька. Пишем тебе из нашего дома в декабре 1974 года. Сегодня первый раз топили печку всей семьей. Папа таскал дрова, мама варила борщ, а ты спала в люльке на одной половине. Как же мы счастливы. Пусть этот дом хранит нашу любовь для всех, кто будет жить после нас, на другой. Лера нашла в ящике стола скотч, аккуратно соединила половинки. Шов остался заметным, блестящая полоса, разделившая счастливую семью и их пожелания.
Вечером Денис сообщил, что задержится, выпьет пиво с ребятами после работы. Лера кивнула, не находя в себе сил спорить. Когда за ним закрылась дверь, она достала склеенное письмо, поднесла к губам.
- Господи, помоги нам не растерять любовь, прошептала она в темноту комнаты. За окном шуршали опадающие листья яблони. Ветер усиливался, гнал по небу рваные тучи. Гроза приближалась. Денис пришел после одиннадцати, от него пахло не только пивом, но и какими-то сладкими женскими духами. Лера сделала вид, что спит. Денис постоял над ней, вздохнул и вышел из комнаты. Сквозь полуприкрытые веки Лера видела, как он достал телефон и кому-то написал сообщение. Лицо его, освещенное голубоватым светом экрана, было чужим, отстраненным. Губы тронула легкая улыбка, которой она не видела уже много недель. В душе Леры шевельнулось что-то холодное, колючее. Она еще не знала, что это, но предчувствие беды сжало сердце.
- С кем ты переписываешься? — спросила она, не выдержав. Денис вздрогнул, торопливо спрятал телефон.
- Ты не спишь? Это... С прорабом! Завтра цемент привезут, согласовываем.
- В одиннадцать вечера?
- Стройка, Лер. Там свой график.
Он отвернулся, но она успела заметить, как дернулся уголок его рта, нервный тик, появлявшийся, когда он лгал. Этот тик она знала еще по детдому, когда Денис врал воспитателям, чтобы выгородить младших. Неужели наша любовь рвется, как это письмо? — подумала Лера, глядя в потолок, по которому метались тени от фар проезжающих машин. Она протянула руку, коснулась плеча мужа. Он не шевельнулся, притворяясь спящим. Так они и лежали, рядом, но будто разделенные невидимой стеной. А между ними, как тонкая полоска скотча на порванном письме, еще держалась надежда, хрупкая, ненадежная, готовая порваться от малейшего движения.
Фабрика встретила Леру запахом пыли и горячего масла от швейных машин. Производственный цех гудел, будто разворошенный улей. Женщины в синих халатах сидели, склонившись над машинками, Их руки двигались с удивительной быстротой, направляя ткань под стрекочущие иглы. Леру провели в кабинет директора. Святослав Валентинович восседал за массивным столом красного дерева, который казался неуместно роскошным среди общей обшарпанности помещения. Так нелепо смотрелись бы бриллиантовые серьги на женщине в застиранном халате.
- Присаживайтесь, — он указал на стул, глядя на нее оценивающим взглядом, как смотрит на товар в магазине. - Лера Волкова, я правильно помню?
- Да, она положила на стол трудовую книжку с единственной записью о производственной практике в ателье при детском доме. Святослав пробежался пальцами по документу, как будто перебирал клавиши. На безымянном поблескивал массивный перстень с красным камнем. Золотая цепь, пробивавшаяся из-под воротника рубашки, дополняла образ человека и никогда не знавшего, что такое экономить на хлебе.
- Сирота, значит. Лера кивнула. Она ненавидела это слово, слипшееся с ее существом, словно второе имя. - Ах, бедняжка! – протянул он, и в голосе его проскользнуло что-то сладковатое, приторное. Без родителей так тяжело в жизни. Но ты не переживай, я позабочусь о тебе, как о дочке. От его слов по спине пробежал неприятный холодок. Но выбора у Леры не было. Счета за электричество лежали неоплаченными, а продукты в доме заканчивались.
- Спасибо, пробормотала она. Я очень хочу работать.
- Вот и славно, – Святослав Валентинович потер руки. Начнем с простого. Опыта у тебя маловато, но глазки умные, руки, вижу, золотые. Справишься.
Первую неделю Лера возвращалась домой вымотанная, но счастливая. Пальцы болели от непривычной работы, спина ныла от долгого сидения за машинкой, но в кармане лежал аванс, небольшой, но настоящий. Святослав Валентинович давал ей самые простые задания – обметать края, пришивать этикетки. Заходил по несколько раз в день, стоял над душой, поглаживая подбородок.
- Молодец, молодец, – приговаривал он, когда она заканчивала очередную партию. Быстро учишься. В этом весь секрет успеха – схватывать на лету. Другие работницы, женщины средних лет, с усталыми лицами и потрескавшимися от работы с тканью руками, переглядывались между собой, когда директор в очередной раз появлялся возле Леры. Она ловила эти взгляды, но не понимала их значения. На второй неделе, придя утром на рабочее место, Лера обнаружила букет красных гвоздик, обернутых в целлофан. Их пряный аромат, казался чужеродным среди запахов ткани и машинного масла.
- Кто это принес? — спросила она у соседки, круглолицей Нины, которая раскладывала выкройки.
- Сам, — коротко ответила та, кивнув в сторону кабинета директора.
- Зачем? Нина только пожала плечами, отвернувшись, но Лера успела заметить, как искривились ее губы, не то в усмешке, не то в сочувствии. Ближе к концу смены, в цех, Вошел Святослав Валентинович, сияющий, словно начищенный самовар.
- Ну как, понравился сюрприз?
- Спасибо, но не стоило, — Лера почувствовала неловкость.
- Скромница, — он подмигнул. Останься сегодня после смены. Хочу обсудить твои перспективы.
- Мне нужно успеть на автобус, — пробормотала она. Ничего, его улыбка стала шире, обнажая золотую коронку на боковом зубе.
- Я тебя сам до дома довезу. Тебе ведь в Березовку? В тот вечер Лера впервые соврала Денису. Сказала, что задержалась из-за брака в партии, хотя на самом деле час просидела в кабинете Святослава Валентиновича, слушая его рассуждения о том, как тяжело выживать маленькому предприятию и какие у нее, Леры, прекрасные перспективы, если она будет командным игроком.
- Ты пойми, — говорил он, наливая ей чай в хрустальный стакан, с серебряным подстаканником. Одна ты никто. А со мной. Ты далеко пойдешь.
На третьей неделе события приняли еще более тревожный оборот. В ящике стола Лера нашла коробочку, обтянутую синим бархатом. Внутри лежал хрустальный флакон духов с французским названием.
- Это что? – спросила она у проходившей мимо уборщицы.
- А-а, протянула та. Подарочек от благодетеля. Ты, девка, поостерегись! Он просто так ничего не дарит!
После обеда Святослав Валентинович вызвал ее к себе.
- Ну что, примерила? — спросил он, закрывая дверь кабинета.
- Примерила что?
- Духи, конечно! Французские! Знаешь, сколько они стоят? Две твои зарплаты! Лера почувствовала, как щеки заливает краска.
- Я не могу их принять! Лицо директора изменилось мгновенно, словно маска съехала, обнажив что-то хищное, затаившееся под напускной добротой.
- Это почему же? – процедил он.
- Слишком дорого. Неудобно.
- Неудобно? – он усмехнулся. Неудобно на потолке спать, одеяло падает. А я от души, а ты?
- Простите, Лера сделала шаг к двери. Мне нужно вернуться к работе.
- Иди! Он откинулся в кресле. Подумай хорошенько. Такие подарки не каждой достаются.
- Девочка, тихий голос застал Леру врасплох, когда она мыла руки в тесной раздевалке. Можно тебя на минутку? Пожилая швея Марфа Ивановна, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и руками, похожими на узловатые корни дерева, оглянулась по сторонам, словно боялась чужих ушей. - Ты беги от него подальше!
- От кого? Растерялась Лера, хотя прекрасно поняла, о ком идет речь.
- От директора нашего, Марфа Ивановна, поджала бескровные губы. - Я здесь 20 лет работаю, — видела, как он девчонок ломал. Одну вообще в психушку довел.
- Но он же вроде ничего плохого не делает.
- Пока не делает, тяжелая ладонь легла на плечо Леры. А потом будет поздно. Не думай, что ты особенная. До тебя было много. Особенных.
Слова старой швеи не шли из головы всю дорогу домой. Автобус покачивался на ухабах, а вместе с ним покачивались мысли Леры, перетекая от страха к решимости и обратно. Уволится? Но куда пойти? Кто ее возьмет? Дома ждали новые неприятности. Денис пришел поздно, от него пахло перегаром и той же чужой туалетной водой, которую Лера уже замечала раньше.
- Ужин в холодильнике, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал обыденно.
- Не хочу, — буркнул он, скидывая ботинки. Поел уже?
- Где?
- Какая разница? Огрызнулся он. Что ты ко мне пристала? Вкалываю, как проклятый, а ты еще и пилишь.
Лера смотрела на него, пытаясь разглядеть того Дениса, который полгода назад обнимал ее на крыльце этого дома и обещал счастье. Но видела только усталого, озлобленного человека с потухшими глазами. Она хотела рассказать ему о странном поведении директора, о предупреждении Марфы Ивановны. Но, глядя на его напряженные плечи и сжатые челюсти, поняла, он не услышит. Он и так на пределе.
- Спокойной ночи, — сказала она тихо, уходя в спальню.
В пятницу, в конце смены, Лера собиралась уже уходить, когда к ней подошла секретарша с накрашенными алой помадой губами.
- Тебя Святослав Валентинович вызывает.
- Скажите, что я уже ушла, — попросила Лера.
- И не подумаю, — фыркнула та. Сама иди и отказывайся. В кабинете директора горел приглушенный свет настольной лампы. За окном сгущались сумерки, окрашивая небо в цвет старого синяка.
- Закрой дверь, — приказал Святослав Валентинович. Лера осталась стоять в дверях.
- Мне нужно на автобус.
- Я сказал закрой, его голос стал жестче. Нам надо поговорить.
Она неохотно прикрыла дверь, но не сдвинулась с места. Директор поднялся из-за стола, обошел его и к ее ужасу повернул в замке ключ.
- Слушай меня внимательно, красавица! Он оказался слишком близко, обдавая ее запахом одеколона и чего-то кислого, исходившего изнутри, словно запах гниющей души. Я тебе добра желаю. Будешь умной девочкой, и работа будет, и жизнь наладится. Не будешь. Он многозначительно замолчал, глядя на нее тяжелым взглядом.
- Я не понимаю, о чем вы. Лера вжалась спиной в дверь.
- Поймешь? – он криво усмехнулся. И запомни, таких, как ты, пруд пруди. Одним звонком сделаю так, что тебя нигде не возьмут. Кризис на дворе, работы нет. Его рука поднялась, словно собираясь коснуться ее лица. Лера отвернулась, чувствуя, как внутри все жалось в тугой комок отвращения и страха.
- Меня муж ждет, — выдавила она.
- Муж? — Святослав Валентинович рассмеялся глухим, утробным смехом. Тот, что на стройке вкалывает. Так он уже давно к Ритке бегает. Весь город знает. Эти слова ударили сильнее пощечины. Откуда он знает о Рите? И что значит весь город знает?
- Отпустите меня, — голос Леры дрогнул, но она заставила себя смотреть прямо в глаза этому человеку.
- А ты строптивая, он не отступал. Люблю таких. Сладко потом, когда ломаются. В этот момент в дверь постучали, требовательно, резко. Святослав Валентинович вздрогнул, отступил на шаг. - Что там еще?
- Открывайте! – послышался голос из коридора. Я знаю, что Лера у вас! Директор выругался, нехотя повернул ключ. В проеме стояла Марфа Ивановна, неожиданно прямая и решительная, несмотря на свой возраст. - Девочка, тебя там муж ищет, – сказала она, не глядя на Святослава Валентиновича. Пойдем, я провожу. Лера выскользнула в коридор, чувствуя, как дрожат колени.
- Спасибо, – прошептала она, когда они отошли от кабинета.
- Не за что. Сама была молодой, знаю, как эти волки зубы показывают, – Марфа Ивановна вздохнула. Только мужа твоего нет. Я соврала, чтобы вытащить тебя.
У проходной Марфа Ивановна остановилась, сжала руку Леры сухими, твердыми пальцами.
- Девочка, не приходи больше. Найди другую работу. Здесь тебе не жизнь, а погибель. Лера молча кивнула. В горле стоял ком, слова не шли. Только сейчас она начала осознавать, отчего ее спасла эта пожилая женщина с натруженными руками и добрыми глазами.
- Как же я без денег? Наконец выдавила она.
- Деньги – дело наживное. А душу потеряешь – не вернешь, Марфа Ивановна перекрестила ее. Иди с Богом! Что-нибудь придумаешь?
Лера медленно брела к автобусной остановке. Слова Святослава Валентиновича, не давали покоя, ворочались штопором в сердце. Неужели все знают? Неужели только она, слепая дурочка, верит, что у них с Денисом всё ещё есть будущее?
Вечернее небо налилось свинцом, обещая дождь. Как тогда, в день их приезда в Берёзовку. Только теперь Лера чувствовала себя несчастливой новосёлкой, с мечтами о будущем, о бесприютной страницей, потерявшейся между прошлым, которого не вернуть, и будущим, которого может не быть. Октябрь раскрасил мир в цвета усталости. Дождь сеялся сквозь сумерки, превращая дорогу в зыбкое месиво. Лера брела домой, втянув голову в плечи, словно пыталась уменьшиться, стать незаметной для этого мира, который раз за разом бил наотмашь по самым беззащитным местам души.
День на фабрике тянулся бесконечно. После истории с запертой дверью, Святослав Валентинович изменил тактику, теперь он держался отстраненно, официально, но взгляд его, тяжелый и влажный, преследовал Леру повсюду. Сегодня он случайно коснулся ее руки, подавая документы, и этот жест вызвал внутри волну тошноты, которую она с трудом подавила. Уволиться пока не решалась, денег, отложенных на оплату счетов, едва хватало. Еще немного, — думала она, протянуть хотя бы до конца месяца.
Калитка скрипнула, впуская Леру во двор, где яблоня роняла последние листья на размокшую землю. Дверь дома встретила ее темными окнами. Дениса, конечно, не было. В последнее время он появлялся все позже, его отговорки становились все нелепее, а запах чужих духов все отчетливее. Лера уже взялась за ключ и когда услышала тихий стук у калитки. Обернулась, там стоял старик, сгорбленный, опирающийся на суковатую палку. Дождевая вода стекала с его седых волос, старомодная кепка насквозь промокла. Под стать ему был и потрепанный плащ, когда-то, возможно, даже элегантный, но давно потерявший форму и цвет.
- Кто там? Лера подошла ближе.
- Извините, милая барышня, — голос старика дрожал то ли от холода, ли от волнения. Заблудился я. До города далеко, а дождь совсем замочил. Не могли бы выпустить переночевать. Я тихий, не пью, не курю. Лера всмотрелась в его лицо, худое, с глубокими морщинами, но удивительно чистое. Глаза, голубые, выцветшие, как небо в засуху, глядели с такой беспомощной надеждой, что у нее жалость сердца. Денег в обрез, — подумала она. Лишний рот кормить нечем. Но было что-то в этом старике, что не позволяло просто закрыть перед ним калитку. Может, то, как он держался, с какой-то невыносимой для его возраста прямотой, хотя и опирался на палку. Или то, как смотрел, не как попрошайка, а как человек, сохранивший достоинство вопреки всему.
- Проходите, — Лера распахнула калитку шире. Погреетесь, обсохните. Дед с трудом поднялся по ступенькам крыльца, Его шаги были неровными, с подволакиванием левой ноги. В тесных сенях он замер, словно стесняясь заходить дальше.
- Снимайте плащ, Лера помогла ему раздеться. И обувь промокшую. Сейчас чай согрею. Старик с благодарностью кивнул, послушно стянул разбитые ботинки. Его носки были сухими, удивительно, учитывая состояние обуви.
- Как вас зовут? ставя чайник на плиту спросила Лера.
- Серафим, он улыбнулся, и все его лицо преобразилось, морщины разгладились. Вы уж извините, что побеспокоил. Ехал к дочери в город, да вышел не на той остановке. А потом дождь, ноги не слушаются. Но ничего, утром доберусь. Лера выдала ему старую рубашку и штаны Дениса, чтобы переодеться. Одежда висела на худом теле старика, как на вешалке, но он, переодевшись, выглядел довольным, словно получил царский подарок.
Они сидели на кухне, пили чай. Лера нарезала хлеб, достала остатки вчерашней картошки. Не густо, но и не впроголодь.
- Вот спасибо, милая! Серафим аккуратно держал кружку обеими руками, словно боялся расплескать драгоценное тепло. Давно такого чая не пил.
- Обычный чай, — улыбнулась Лера.
- Не скажите. Дело не в листьях, а в воде и руках, что заваривали. Моя покойная жена говорила, чай надо заваривать с любовью, тогда и йод с пакетика царским напитком станет. Он вдруг замолчал, словно удивившись собственным словам, нахмурился, потом достал из внутреннего кармана пиджака мятый конверт. Бережно расправил его на столе. Лера невольно вгляделась, желтая бумага, потертая на сгибах, выглядела удивительно похожей на их с Денисом находку. Она не могла разобрать текст, но заметила, что письмо адресовано кому-то, чье имя начиналось на, е.
- Важное письмо? — спросила она. Серафим странно посмотрел на конверт, словно видел его впервые.
- Не помню. Что-то важное, да. Только вот что. Его взгляд затуманился, он потер висок, как будто пытаясь разбудить уснувшую память, потом вздохнул, бережно спрятал письмо обратно. В этот момент входная дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Денис, промокший, с красными от выпитого глазами.
- Лера, ты где? — крикнул он, стягивая куртку. Увидев на кухне старика, он замер. Взгляд метнулся от Серафима к Лере и обратно. - Это еще кто? Голос Дениса звучал громче обычного, с хрипотцой. Притон для бомжей открыла?
Лера почувствовала, как краска заливает лицо, не от смущения, а от обиды за старика, который съежился на своем стуле.
- Денис, он просто заблудился, она постаралась говорить спокойно. Переночует и уйдет.
- Я работаю на двух работах, чтобы нас прокормить, а ты всяких подбираешь, Денис качнулся, схватился за дверной косяк. У нас самих жрать нечего.
- Прекрати, в голосе Леры, появились стальные нотки. Ты пьян. Иди спать.
- Не указывай мне. Он ударил кулаком по стене, отчего задребезжала посуда в шкафу. Это мой дом не меньше, чем твой. Лера впервые видела Дениса таким жестоким, таким чужим. Где был тот мальчик, который защищал ее в детдоме? Куда исчез юноша, обещавший счастье на крыльце этого самого дома? Серафим тихо поднялся со стула.
- Не ругайтесь из-за меня, его голос звучал спокойно, с каким-то внутренним достоинством. Я лучше пойду. Только дождь переждать хотел. Он сделал шаг к двери, и Лера увидела, как тяжело ему дается каждое движение, как дрожат старческие руки.
- Никуда вы не пойдете, твердо сказала она, становясь между стариком и Денисом. В такую погоду. Это и мой дом тоже, и я говорю, вы остаетесь. Денис взглянул на нее с удивлением, словно увидел впервые. Что-то промелькнуло в его глазах, может быть воспоминание о том, какой она была всегда, тихой, уступчивой, готовой сгладить любой конфликт.
- Делай, что хочешь, бросил он наконец. Только не буди меня утром. Он с грохотом прошел в спальню, хлопнув дверью так, что задрожали стекла. Лера опустилась на стул, чувствуя, как из нее выходит воздух, словно из проколотого шарика. Неужели это была она? Неужели она только что противостояла Денису?
- Прости меня, дочка, — Серафим осторожно коснулся ее плеча. Не хотел я раздора в вашем доме.
- Вы ни в чем не виноваты, — Лера покачала головой. Это... Это давно копилось. Они снова сели за стол. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем ходиков, до шумом дождя по крыше, была удивительно уютной, несмотря на произошедшее.
- Не сердись на него, девочка, Серафим заговорил так тихо, что Лера невольно подалась вперед. Трудная у мужчин доля, семью кормить. Озлобляются от бессилия. Особенно молодые, горячая кровь, гордость. Хочется горы свернуть, а получается только спину гнуть. Его слова, простые, без затей, почему-то затрагивали в душе Леры что-то глубинное, болезненное. - А ты терпи, — продолжал старик. Добрая ты, это видно. Доброта всегда вознаграждается, но не сразу. Сперва испытания, потом награда. Так всегда было.
- Вы так говорите, словно знаете нас всю жизнь, — невольно улыбнулась Лера.
- Нет, не знаю, — в его глазах мелькнула растерянность. Но вижу. Старость, Она зоркая, когда дело касается чужих бед. Своих не разглядишь, а чужие как на ладони.
Они еще долго сидели, разговаривая о разном и ни о чем. Серафим вспоминал какие-то обрывки из своей жизни, но странно путался во времени. То говорил о войне, которую никак не мог застать по возрасту, то о недавних событиях с такими подробностями, словно сам был их участником. Наконец Лера постелила ему на диване в гостиной, дала теплое одеяло и пожелала спокойной ночи. В своей постели она лежала без сна, прислушиваясь к дыханию Дениса, спавшего отвернувшись, на самом краю кровати и к тихому сопению старика за стеной. Впервые за долгое время она чувствовала себя неодинокой. В доме появился кто-то, кто не требовал от нее ничего, не обвинял, не напоминал о неудачах, и нехватки денег. Просто был рядом, как бывает рядом родной человек, который принимает тебя таким, какой ты есть. Странно, думала Лера, незнакомый старик, случайный прохожий, а кажется, будто знала его всю жизнь. За стеной ровно дышал Серафим, и это дыхание, размеренное, спокойное, действовало убаюкивающе. Будто старая колыбельная, которую она никогда не слышала, но каким-то чудом помнила.
Дождь барабанил по крыше, но впервые за много дней этот звук не казался Лере тоскливым. Наоборот, в нем слышалась какая-то обещающая мелодия, словно мир пытался сказать потерпи еще немного. Самое темное время, перед рассветом. Она, наконец, провалилась в сон, и ей приснилась яблоня возле дома, не осенняя, голая, а вся в цвету, словно весной. И под этой яблоней сидел Серафим, но почему-то молодой, без единой морщинки, и читал вслух то самое письмо, что они нашли в стене. Только теперь Лера понимала каждое слово, и они отзывались в ее сердце, щемящим счастьем, словно были написаны лично для нее. Первый снег выпал неожиданно, вчера еще моросил дождь, а сегодня утром земля лежала укрытая тонким белым покрывалом.
Лера стояла у окна, глядя, как снежинки кружат в воздухе, словно ища место, где им не будет слишком холодно. Деньги таяли быстрее этого хрупкого снега. За окном, едва заметный рассвет, окрашивал небо в цвет выцветшей надежды. А Лера уже составляла список покупок, вычеркивая то, без чего можно обойтись, и с болью оставляя лишь необходимое. Куда собралась в такую рань? Серафим появился в дверях кухни, опираясь на палку. За неделю, что он жил в их доме, Старик словно помолодел, щеки порозовели, глаза прояснились. Лишь иногда на него накатывали странные приступы рассеянности, когда он мог посреди разговора застыть и спросить, а где я? В город, за продуктами, Лера улыбнулась, затягивая пояс потертого пальто. Денис вчера оставил немного денег, надо потратить с умом. Оставил демонстративно, бросил на стол смятые купюры, словно подачку, чтоб не сдохла с голоду, буркнул и ушел, хлопнув дверью. Лера почувствовала, как внутри поднимается глухая тоска, тяжелая, вязкая, как болотная тина.
- Один рубль, он один рубль и в городе, и в деревне, задумчиво произнес Серафим. А вот время. Время здесь течет по-другому.
- О чем вы? Не поняла Лера.
- Так, старик махнул рукой. Стариковское бормотание, ты поосторожнее там. Сердце у меня неспокойно сегодня.
Автобус, припорошенный снегом, подъехал с опозданием. Лера забилась в угол на заднем сиденье, прижимая к себе сумку, словно щит. Рядом устроилась полная женщина с корзиной, в которой возились двое цыплят, накрытых тряпицей.
- На рынок везу, — пояснила она, хотя Лера не спрашивала. Деньги нужны до зарезу. Муж приболел, — лекарства не на что купить. А твой-то где работает?
- На стройке, отозвалась Лера машинально.
- Хорошее дело, кивнула женщина. Мужская работа. Только тяжко им сейчас, стройки-то встают одна за другой. Кризис. Сын мой тоже строителем был, а теперь вот разнорабочим в магните. Говорит унизительно, а куда деваться? Лера кивала, не вслушиваясь.
За окном мелькали голые поля, припудренные снегом, как мукой. Город надвигался многоэтажками, серыми, одинаковыми. В магазине она долго выбирала самые дешевые крупы, макароны, подешевевшие овощи. Денег едва хватило на скромный набор продуктов. До автобуса оставался час, и Лера решила пройтись, чтобы не мерзнуть на остановке. Мимо автовокзала она шла, опустив голову, чтобы не поскользнуться на обледеневшем тротуаре и вдруг что-то заставило ее поднять взгляд. Сердце дрогнуло, словно спотыкнувшись о ребро. Денис. У входа в небольшое кафе. Не один. Он стоял, обнимая женщину, невысокую, с огненно-рыжими волосами, в ярко-зеленом пальто, распахнутом, несмотря на холод. Ее живот, заметно округлившийся, выдававший беременность, казался таким беззащитным, под тонкой тканью платья. Денис обнимал ее, положив ладонь на этот живот, и улыбался, открыто, светло, как не улыбался дома уже много месяцев.
Лера отшатнулась, спряталась за угол здания. Сердце колотилось так громко, что казалось, все вокруг должны слышать этот грохот. В ушах звенело. Перед глазами плыли красные пятна. Они вошли в кафе, о чем-то смеясь. Она видела сквозь запотевшее стекло, как Денис отодвинул стул для женщины, заботливо помог ей сесть. Затем наклонился и поцеловал в висок, просто, привычно, словно делал это уже тысячу раз.
- Вот значит как, — звенело в голове Леры. Вот кто забирает его каждый вечер. Вот куда уходят наши деньги. Ноги отказывались идти. Она простояла так, за углом, почти 20 минут, пока не замерзла до онемения. Потом, словно во сне, добралась до автовокзала, села в автобус. Ехала, не видя дороги, не слыша разговоров вокруг.
Дома Серафим сразу понял, случилось что-то страшное. Принял у нее из рук сумку с продуктами, молча заварил чай с мятой и медом.
- Плохие новости, внученька? Спросил он, присаживаясь рядом, положив морщинистую руку на ее ледяные пальцы.
- Я! Я не знаю, что делать, прошептала Лера, чувствуя, как слезы подступают к горлу, но не находят выхода.
- Что стряслось? Говори, не держи в себе. Невысказанная беда, она как рана без перевязки, гниет внутри. И тогда она рассказала, сбивчиво, глотая слова, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание. О том, как увидела Дениса с беременной женщиной. Как они смеялись. Как он положил руку на ее живот и той особенной заботливостью, которая бывает только у будущих отцов. - Я даже не знаю, как ее зовут, — закончила Лера, глядя в пустоту. И сколько это уже длится?
Серафим долго молчал, поглаживая ее руку. Потом тихо произнес.
- Правду всегда лучше знать, чем жить в обмане. Больнее, но честнее. Теперь решать будешь с открытыми глазами, а не вслепую.
- Решать что?
- Как дальше жить, просто ответил старик.
В эту ночь Лера не замкнула глаз. Лежала, уставившись в потолок, на котором лунный свет рисовал причудливые узоры. Свет проникал сквозь кружево наледи на окнах, создавая эффект витража. Как в церкви, — подумала Лера, вспомнив, как в детстве воспитательница водила их в старый храм на экскурсию. Она тогда стояла, запрокинув голову, рассматривая цветные стекла, и думала, что как красиво должно быть здесь, когда сквозь них светит солнце. Утром она, бледная и решительная, отправилась на фабрику. Еще один день, — думала она. Еще одна зарплата. А потом решу, что делать дальше. Святослав Валентинович встретил ее странным, оценивающим взглядом. Словно почувствовал, как хищник чует запах крови, что внутри нее что-то надломилось.
- Что-то ты сегодня бледная, — заметил он, подходя слишком близко. Проблемы в личной жизни?
Лера молчала, уткнувшись в работу. Ее пальцы автоматически направляли ткань под иглу, но мысли были далеко.
- А я тебе говорил, молодые мужики ненадежные, — продолжал директор, кладя тяжелую руку ей на плечо. Зато зрелый мужчина. Лера дернулась, сбрасывая его руку. Машинка застрочила вкривь и вкось. Святослав зло усмехнулся.
- Гордая больно. Ничего, жизнь научит. Весь день он кружил вокруг нее, как стервятник над умирающим зверем, выжидая момент. После смены, когда цех опустел, он подошел к ней с деловым видом.
- Останься. Нужно важный разговор провести.
- Я спешу. Лера натянула пальто.
- Это не просьба, в его голосе зазвучал металл. Это приказ. Они вошли в его кабинет. Святослав привычным жестом запер дверь, бросил ключ в карман. Подошел вплотную. Хватит ломаться, голос его стал тише, вкрадчивее. Все равно мужик тебя бросил, я знаю. Зачем одной маяться? Я тебе квартиру сниму, работу хорошую дам. У меня связи по всей области». Он протянул руки, пытаясь обнять. От него пахло одеколоном табаком и еще чем-то душным, хищным. Лера уперлась ладонями в его грудь, отталкивая.
- Не надо! — выдохнула она. Пожалуйста! Да ладно тебе! Он притиснул ее к стене.
- Не первая ты, не последняя! Все так начинают!
- Отпустите! Лера закричала, вырываясь из его рук. Он схватил ее за запястье, стиснул до боли.
- Тихо! Верещать-то зачем? Кому ты нужна, кроме меня? Подумай головой! В этот момент дверь распахнулась с таким грохотом, словно в нее ударил таран. На пороге стоял Серафим, выпрямившийся, неожиданно высокий, без своей обычной сутулости. Глаза его горели яростным огнем, какого Лера никогда не видела в этом кротком старике.
- Отпустите девочку немедленно! Голос его звучал неожиданно властно, звенел сталью. Святослав застыл, не веря своим глазам. Рука, сжимавшая запястье Леры, разжалась.
- Ты кто такой? – прохрипел он.
- Человек, который не даст в обиду беззащитную, Серафим сделал шаг вперед. Сейчас же отойдите от нее. Что-то в его осанке, в пронзительном взгляде, заставило директора отступить. Он поправил пиджак, натянул на лицо маску деловитости. Недоразумение вышло. Мы просто разговаривали.
- Идем, внученька, — Серафим протянул руку Лере. Здесь нам делать нечего. Они вышли, оставив Святослава Валентиновича, застывшим посреди кабинета. На улице, под мокрым снегом, Лера разрыдалась. Слезы, сдерживаемые весь день, хлынули потоком. Она рыдала, уткнувшись в плечо старика, а он гладил ее по голове, как маленькую.
- Как вы узнали, где меня найти? Спросила она, когда первый приступ рыданий прошел.
- Почувствовал сердцем, просто ответил Серафим. И потом, в таких местах всегда пахнет бедой. Старики на это чуткие.
Домой они шли пешком, последний автобус ушел. Снег падал все гуще, словно пытаясь скрыть их следы от всего мира. Лера поддерживала Серафима под руку, хотя казалось, сегодня он был сильнее ее.
- Простите меня, – прошептала она. Вы из-за меня вымокли, замерзли.
- Пустое, – отмахнулся старик. Что такому пню, как я, сделается? А вот ты не должна возвращаться на это место. Нельзя тебе там больше.
- А как же деньги? Как жить?
- Проживем», – уверенно сказал Серафим. Не в деньгах счастье.
Дома Лера растопила печь, напоила старика горячим чаем. Сидели в тишине, прислушиваясь к потрескиванию дров и завыванию ветра в трубе. Снаружи метель усиливалась, словно природа вторила бушующей в душе Леры буря.
- Не могу перестать думать о ней, — наконец произнесла Лера. О той женщине. Какая она? Почему он выбрал ее?
- Не мучай себя, — Серафим покачал головой. Чужая душа? Потемки. Может, ничего и не выбирал он, просто так вышло. Слабый он. Плывет по течению.
- Но ребенок. Она ждет от него ребенка.
- Больно, знаю, старик смотрел в огонь, и в его глазах отражались пляшущие языки пламени. Сам терял самых дорогих. Жену, сына. Он осекся, словно удивившись собственным словам. Но ты запомни, предательство говорит о предателе, а не о тебе. Ты чистая душа, и найдется тот, кто это оценит.
В том, как он говорил об утратах, была такая неподдельная боль, что Лере стало стыдно за свое горе. Что она знает о настоящих потерях? Да, Денис предал ее, но мир не закончился. Стук в дверь раздался около полуночи, резкий, требовательный. Лера вздрогнула, Серафим выпрямился в кресле.
- Открывай! Донеслось с крыльца. Голос Дениса, заплетающийся от выпитого. Она впустила его, промокшего, пахнущего спиртным и злостью. Он валился в дом, стряхивая снег с куртки прямо на пол. Заметил Серафима и скривился. - Все сидит, нахлебник? А ты все пригреваешь, кого попало?
- Денис, не начинай, устало сказала Лера.
- А что не начинать? Он качнулся, схватился за косяк. Может, я сегодня добрый? Может, я с хорошими новостями? Лера смотрела на него, чужого, почти незнакомого, и чувствовала, как что-то обрывается внутри. Последняя ниточка, за которую она цеплялась.
- Я видела тебя сегодня, — произнесла она неожиданно для себя. С той женщиной. Она беременна. Денис замер, моргнул несколько раз, словно пытаясь сфокусировать взгляд.
- Ты следила за мной?
- Нет случайно увидела у автовокзала. Он опустился на стул, провел рукой по лицу.
- Да, есть такое. Рита ее зовут.
- И что теперь? Ты меня любишь? Вопрос вырвался сам собой, хотя Лера уже знала ответ. Денис усмехнулся, но в этой усмешке не было злости, только усталость.
- Любовь — это роскошь, — сказал он, глядя в пол. Нам бы выжить как-то. А с Ритой проще, она не требует ничего, не мечтает о невозможном.
- О каком невозможном? Горько спросила Лера. О том, чтобы муж не пил и не врал? О том, чтобы в доме было тепло и не пусто? Денис поднялся, прошел в спальню. Лера услышала, как он выдвигает ящики комода, собирает вещи.
- Я ухожу к ней, — сказал он, вернувшись с наспех собранной сумкой. Ребенок должен расти с отцом. А ты? Найдешь кого-нибудь?
- Это наш дом, – прошептала Лера, чувствуя, как внутри все же мается от понимания неотвратимости происходящего. Дом выделили на двоих, Денис выглядел внезапно протрезвевшим.
- Теперь я отказываюсь от своей доли. Завтра напишу заявление. Живи одна, если сможешь. Он шагнул к двери, но вдруг остановился, словно вспомнив что-то. Обернулся, посмотрел на нее долгим взглядом. - Прости, — сказал он тихо. Я думал, что смогу. Что справлюсь. Но это все. Он обвел рукой комнату. Это не для меня. Тесно здесь. Душно. Понимаешь?
Лера молчала, слова застряли где-то внутри. Денис постоял еще мгновение, потом вышел, растворившись в снежной круговерте. Она опустилась на пол, прямо у порога, наконец-то заплакала. Тихо, беззвучно, слезы текли по лицу, как талая вода по весеннему льду. Серафим неслышно подошел, сел рядом на корточки, положил руку на ее плечо.
- Поплачь, девочка, — сказал он мягко. Слезы — это тоже исцеление. А потом поднимемся и пойдем дальше. Я с тобой. Лера подняла голову, посмотрела в его глаза, ясные, мудрые, полные такого понимания, которого она не встречала ни в ком.
- Почему? — спросила она. Почему вы помогаете мне? Я же чужая.
- Чужих не бывает, — улыбнулся Серафим. Есть только те, кого мы еще не успели полюбить.
За окном метель стихала, словно выплакав все свои снежные слезы. Внутри Леры тоже что-то утихало, не боль, нет, до этого было еще далеко. Но острота первого удара. И в этой временной передышке она впервые подумала, а ведь и правда, жизнь продолжается. Утро выдалось безветренным и ясным, словно ночная метель была лишь дурным сном. Солнце отражалось в снежном покрове, превращая мир в сверкающую россыпь алмазов. Лера сидела у окна, подтянув колени к груди, наблюдая, как солнечные лучи прокладывают дорожку по ее маленькому двору. Три дня прошло с тех пор, как Денис ушел. Три дня, которые показались вечностью. Лера не вернулась на фабрику, не могла заставить себя снова встретиться со Святославом Валентиновичем. Серафим был прав, нельзя ей туда больше. Старик словно обрел второе дыхание. Вставал раньше нее, топил печь, готовил нехитрый завтрак, напевал что-то себе под нос. В минуты ясности памяти помогал колоть дрова, несмотря на возраст. В такие моменты Лера ловила себя на мысли, что Серафим словно боролся с чем-то внутри себя, с забвением, с пустотой, которая пыталась его поглотить.
В то утро они пили чай, когда во дворе послышался рев мотора. Лера вздрогнула и подошла к окну. Черная машина с тонированными стеклами остановилась у калитки. Из нее вышел Святослав Валентинович, в дорогом пальто, с массивной тростью, ручка которой поблескивала металлом.
- Выходи, суч ка! Его голос, грубый, пропитанный злобой, разнесся по двору. Думаешь, спряталась? От меня не скроешься. Лера побледнела, отшатнулась от окна.
- Не бойся, — Серафим положил ладонь на ее плечо. Этот человек питается твоим страхом. Не давай ему этой пищи. Стук в дверь был таким яростным, что казалось, она слетит с петель.
- Открывай. Все равно никуда не денешься. Весь поселок знает, что твой мужик тебя бросил. Думаешь, кто-то теперь заступится?
Лера вздрагивала от каждого удара, но Серафим был удивительно спокоен. Он отодвинул ее, направился к двери.
- Что вы делаете? прошептала она.
- То, что должен, – ответил старик с какой-то древней уверенностью в голосе.
Он распахнул дверь. Святослав Валентинович, замер на пороге, занесенным для удара кулаком. А старик, он скривил губы в усмешке.
- Ну и где твоя внучка? Скажи ей, пусть выйдет, поговорим по-хорошему. А то ведь хуже будет. Серафим стоял перед ним, выпрямившись, без своей обычной сутулости. Сейчас он казался даже выше массивного Святослава.
- Молодой человек, совесть у вас есть? Голос старика звучал тихо, но удивительно отчетливо, Каждое слово словно врезалось в морозный воздух. Девочку терроризируете? Не стыдно?
Директор фабрики опешил от такой прямоты. Потом его лицо налилось кровью.
- А ты не лезь мне в свое дело, старый. Я с ней по-деловому хочу обсудить. Работу предложить.
- Знаю я вашу работу, — Серафим покачал головой. Мое дело — защищать слабых, если вы не уберетесь, я обращусь в милицию.
- В милицию? Святослав расхохотался. Да кто ты такой? Бродяга, которого приютили из жалости. Тебя самого в отделение заберут для выяснения личности.
Но что-то в глазах старика, твердое, неколебимое, словно камень, пролежавший тысячелетия на дне реки, заставило его осечься.
- Думаешь, дедушка твой тебя защитит? — крикнул он, заглядывая в дом поверх плеча Серафима. Я тебе устрою такую жизнь, что на коленях ползать будешь.
- Уходите, Серафим сделал шаг вперед, и Святослав невольно отступил. Уходите и не возвращайтесь. Вам здесь не рады. Несколько мгновений они стояли, глядя друг другу в глаза, старик и директор фабрики. Потом Святослав плюнул на крыльцо.
- Пожалеешь еще, бросил он, но в его голосе, уже не было прежней уверенности. Оба пожалеете.
Он развернулся и, поскользнувшись на обледеневшей тропинке, чуть не упал. Это окончательно выбило его из колеи. Бормоча проклятие, он вернулся к машине и с ревом умчался, оставив после себя облако выхлопных газов. Серафим закрыл дверь и привалился к косяку, словно силы внезапно оставили его. Лицо побледнело, на лбу выступил пот.
- Дедушка! Лера бросилась к нему. Вам плохо?
- Ничего, — он слабо улыбнулся. Просто. Как будто много сил потратил. Посижу немного, и все пройдет. Она помогла ему добраться до кресла, укрыла старым пледом. Глядя на его осунувшееся лицо, вдруг почувствовала укол совести. Она так мало знала о нем. Приютила, кормила, но ни разу по-настоящему не поинтересовалась, кто он, откуда, почему оказался один.
- Спасибо вам, сказала она, опускаясь на колени перед креслом. Вы снова меня спасли. Но! Откуда вы такой взялись? Кто вы? Старик посмотрел на нее долгим, странным взглядом, словно пытался вспомнить что-то важное.
- Не знаю, наконец ответил он с тихой, мучительной искренностью. Помню обрывки. Как будто осколки зеркала отражают что-то, но не складываются в единую картину. Лера сжала его холодные пальцы.
- Отдохните. Я приготовлю чай.
Пока закипал чайник, она заметила, что рубашка Серафима, единственная, что у него была, не считая той, что он отдал ей для починки, испачкалась при колке дров. Надо постирать, — подумала Лера. Когда старик уснул в кресле, она осторожно сняла его пиджак, повесила сушиться у печки, по привычке, выработанной еще в детдоме, проверила карманы перед стиркой. И замерла, нащупав что-то твердое во внутреннем кармане. Там лежал потертый кожаный бумажник. Лера помедлила, нехорошо лезть в чужие вещи. Но что, если там есть что-то, что поможет узнать, кто такой их загадочный гость? Она открыла бумажник. Внутри обнаружились документы, паспорт на имя Серафима Аркадьевича Верещагина, выцветший пропуск в театр образца 1990-х годов, программка спектакля «Три сестры» с датой 1995 года. Лера пробежала глазами строчки режиссер спектакля Елизавета Верещагина. Верещагина. Такая же фамилия, как у Серафима, пронеслось в голове Леры. Она вернулась к паспорту. Фотография была старой, но она сразу узнала моложавое лицо Серафима, без морщин, с ясным взглядом и аккуратно подстриженной бородкой. Год рождения — 1945. Значит, ему не 68, как она думала, а уже 80. На обратной стороне паспорта была запись о семейном положении — женат. И штамп о рождении детей — дочь Елизавета, 1970 года рождения.
- Господи! — подумала Лера, у него же семья есть. Дочь! а он бродит непонятно где, не помня себя. Она аккуратно положила документы обратно в бумажник, но программку оставила. На обороте был указан телефон театра. Серафим все еще спал. Она вышла во двор, где был лучше слышен сигнал мобильной связи. Руки дрожали, когда она набирала номер.
- Драматический театр имени Чехова, — ответил женский голос.
- Здравствуйте, — Лера сглотнула ком в горле. Могу я поговорить с Елизаветой Аркадьевной-Верещагиной?
- По какому вопросу?
- Личному. Очень важному. Последовала пауза, шорох, затем другой голос, глубокий, с легкой хрипотцой.
- Слушаю вас. Лера глубоко вдохнула.
- Здравствуйте. У меня странный вопрос. Вы не ищете пропавшего родственника по имени Серафим Аркадьевич? Тишина в трубке была такой долгой, что Лера подумала, Связь прервалась. Потом послышался прерывистый вздох.
- Боже мой! Голос на другом конце дрожал. Это про папу? Где он? Жив ли?
- Жив, — поспешила успокоить Лера. Он? Он у меня. В Березовке. Появился неделю назад, промокший под дождем. Я пустила его переночевать, а потом... В общем, он остался. Кажется, у него проблемы с памятью.
- С памятью, эхом отозвалась женщина. Да, это последствия аварии. Скажите адрес, я сейчас же выезжаю.
Через два часа у калитки остановилась машина. Из нее вышла женщина лет пятидесяти, высокая, стройная, с короткой стрижкой и выразительными глазами, опухшими от слез. В ее лице Лера сразу заметила что-то знакомое. Тот же разлет бровей, та же форма скул, что у Серафима.
- Елизавета Аркадьевна?
- Да, женщина нервно сжимала сумочку. Где он?
Лера провела ее в дом. Серафим все еще дремал в кресле у печки, укрытый пледом. Во сне его лицо разгладилось, морщины словно стали мельче, он казался моложе. Елизавета замерла на пороге, прижав ладонь ко рту. По щекам покатились слезы.
- Папочка! – прошептала она. Это ты! От звука ее голоса Серафим открыл глаза. Несколько мгновений он смотрел на женщину, и в его взгляде постепенно разгоралось узнавание, словно свет далекого маяка, пробивающийся сквозь туман.
- Лизонька? произнес он неуверенно. Моя маленькая Лизонька?
- Да, папа, это я. Она бросилась к нему, опустилась на колени, обняла его колени. Я так тебя искала.
Лера отступила в кухню, давая им возможность побыть наедине. Сквозь приоткрытую дверь она видела, как Елизавета целует руки отца, а он гладит ее по голове, точно так же, как недавно гладил саму Леру. Немного успокоившись, Елизавета рассказала историю, которая разворачивалась перед Лерой, как кадры старого кино. Пятнадцать лет назад они ехали втроем, папа, мама и мой младший брат, Сашенька. Дождь, скользкая дорога. Машина врезалась в дерево. Мама и Саша погибли сразу, голос Елизаветы дрогнул. Папа был в коме месяц, а когда очнулся, исчез из больницы. Буквально растворился в воздухе. Мы искали его везде, объявления в газетах, на телевидении, в полиции. Потом в соцсетях, когда они появились. Но словно сквозь землю провалился. Серафим слушал, с выражением мучительного непонимания на лице, словно пытался вспомнить, о ком она говорит.
- Я... Я не помню, — пробормотал он. Только обрывки. Лицо женщины. Мальчик смеется. И потом темнота.
- Ничего, папа — Елизавета сжала его руку. Главное, что я тебя нашла. Она позвонила кому-то, и через час приехал мужчина в строгом костюме с чемоданчиком, врач, как оказалось, невролог из областной клиники. Он осмотрел Серафима, задал ему несколько вопросов, проверил рефлексы. Потом отвел Елизавету и Леру в сторону.
- Посттравматическая деменция, осложненная возрастными изменениями, — сказал он тихо. Память частично восстанавливается в спокойной обстановке при правильном уходе. Судя по всему, ваш отец мог годами скитаться, не помня себя. Работал где придется, жил где приходилось. В такие моменты психика создает своеобразный защитный кокон, человек функционирует на автопилоте.
- Но почему он пришел именно сюда? Спросила Лера. Врач пожал плечами.
- Случайность. Или нет. Иногда в таких состояниях люди неосознанно ищут что-то знакомое, безопасное. Может быть, эта местность чем-то напомнила ему о доме. Елизавета настояла, что чтобы Лера рассказала все с самого начала, как Серафим появился, как помог ей с директором фабрики, как поддержал, когда ушел Денис.
- Вы спасли его, Елизавета взяла руки Леры в свои. Дали ему дом, заботу, любовь. Как я могу вас отблагодарить?
- Он сам меня спас», возразила Лера. Если бы не он. Она замолчала, не зная, как объяснить, что присутствие этого старика в ее доме словно удержала ее от края пропасти.
- Расскажите мне все, — мягко попросила Елизавета. Мне нужно знать, как он жил эти дни. Каждая деталь может быть важна для его выздоровления. Они сидели до глубокой ночи. Серафим то засыпал, то просыпался, иногда вклиниваясь в разговор с удивительно ясными комментариями, а иногда совершенно теряя нить беседы. В такие моменты Елизавета нежно поправляла его, и Лера видела, сколько любви было в каждом ее жесте.
- Вы должны поехать со мной, — сказала Елизавета перед уходом. Оба. Я не могу оставить вас здесь одну после всего, что вы для нас сделали.
- Но это мой дом, — возразила Лера.
- Дом — это не стены, — неожиданно вмешался Серафим. Дом — это где тебя любят. Они обе повернулись к нему. В этот момент он был удивительно ясен и собран.
- Откуда вы знаете, что меня будут любить? – тихо спросила Лера.
- Потому что ты сама умеешь любить, – просто ответил старик. А это самое главное.
Поздно вечером, уложив Серафима спать в его комнате, женщины вышли на крыльцо. Звезды рассыпались по черному небу, воздух был морозным и чистым.
- Вы действительно хотите, чтобы я поехала с вами? – спросила Лера. Ведь я вам никто. Елизавета долго смотрела на звезды.
- Пятнадцать лет я искала отца, — наконец произнесла она. Пятнадцать лет просыпалась каждое утро с мыслью, «может, сегодня?» И теперь, когда это случилось, она повернулась к Лере. Это как чудо. А вы — часть этого чуда. Как я могу считать вас чужой? Лера почувствовала, как что-то теплое разливается в груди. Чувство — которого она не испытывала очень давно. Не просто надежда, а что-то большее, ощущение, что жизнь имеет смысл, что не все потеряно.
- Мне нужно подумать, — сказала она. Это слишком. Внезапно.
- Конечно, Елизавета, понимающая, кивнула. Утро вечера мудренее. Но знайте, вы больше не одна. Теперь у вас есть мы.
Когда Лера легла спать, то долго не могла уснуть. Вспоминала, как Серафим впервые появился на пороге ее дома, промокший, потерянный. Как он стоял между ней и Святославом, защищая без тени страха. Как поддерживал после ухода Дениса. Случайность ли это? Думала она. Или есть в мире какая-то сила, которая сводит нужных людей в нужное время? За стеной тихо похрапывал Серафим. В соседней комнате спала Елизавета. Лера чувствовала их присутствие, как тепло от невидимого костра. И впервые за долгое время заснула без страха перед завтрашним днем. Снег перестал. На смену метели пришла тишина, та особенная зимняя тишина, когда кажется, будто мир затаил дыхание, ожидая чего-то важного.
Лера проснулась от странного ощущения покоя, которого не испытывала уже давно. Первый луч солнца, пробивался сквозь кружево и не на окне, рисуя на стене причудливые узоры. Утренний чай они пили втроём, Лера, Елизавета и Серафим. Старик выглядел посвежевшим, глаза его светились ясным светом. Он даже пошутил, расплескав чай. Как дети говорят.
- К деньгам, да?
- К счастью, папа, мягко поправила Елизавета, промокая лужицу салфеткой.
Она приехала на старенькой ладе, чтобы забрать отца. Машина стояла во дворе, припорошенная снегом, ждала своего часа. Лера смотрела на них, отца и дочь, воссоединившихся после 15 лет разлуки, и чувствовала одновременно радость и щемящую грусть. Серафим уедет, и дом снова станет пустым. Она снова останется одна.
- Я вот что думаю, Елизавета поставила чашку на стол. Переезжайте в город. У нас в театре нужен костюмер, вы же швея. Квартира есть рядом с театром, небольшая, но уютная. Театр снимает ее для приезжих актеров, но сейчас она пустует. Лера подняла глаза, не веря своим ушам.
- Я. Я не могу принять так просто.
- Это не подачка, твердо сказала Елизавета. Это работа. Настоящая работа. Мне нужен хороший костюмер, тот, что у нас сейчас, уходит на пенсию. А папа? Она взглянула на Серафима, который с интересом разглядывал чаинки в чашке. Он привык к вам. Может, вы согласитесь иногда с ним сидеть? Я буду платить.
- Я не нуждаюсь в сиделке, вдруг отчетливо произнес Серафим, и обе женщины повернулись к нему. Я старый, но не беспомощный. В этот момент он выглядел удивительно собранным и ясным, словно туман в его голове, рассеялся на время, открыв истинную сущность, мудрую, глубокую, оточенную годами. - Лерочка! Он взял ее руку своими морщинистыми пальцами. Добро, как река. Оно должно течь дальше. Ты дала мне дом, когда я был потерян. Теперь прими помощь, не для себя, а чтобы потом другим помочь.
Его слова проникли глубоко в сердце Леры, затронув что-то. что она давно в себе похоронила, способность верить, что в мире еще осталось добро.
- Я подумаю, – тихо сказала она.
Когда Елизавета и Серафим уехали, пообещав вернуться через два дня, Лера осталась одна в доме, который внезапно показался ей чужим и холодным. Она бродила из комнаты в комнату, касаясь вещей, которые еще недавно казались такими важными, вышитые своими руками занавески, самодельный коврик у кровати, деревянная шкатулка с ее скудными сокровищами. Она открыла шкатулку. Кольцо матери поблескивало тусклым золотом, а рядом лежало письмо, то самое, с пожеланием счастья неизвестной семьи своим будущим наследникам. Лера перечитала строки, склеенные скотчем, провела пальцем по выцветшим чернилам. Пусть этот дом хранит нашу любовь для всех, кто будет жить после нас. Любовь. Она пришла в этот дом с любовью, с мечтами о семье, о детях, о счастье. Что пошло не так? Когда она разучилась верить? Денис. Его предательство разбило не только их отношения, но и что-то внутри нее самой, доверие к миру, веру в возможность счастья. Она вспомнила, как смотрела на него, стоящего у калитки, в день их приезда, высокого, сильного, надежного. Неужели это было меньше года назад? Сейчас эти воспоминания казались обрывками чужой жизни.
Лера легла на кровать, прижимая к груди письмо, и заплакала не от горя, не от боли, а от смутного ощущения, что жизнь делает очередной поворот, и нужно решать, куда идти дальше. Елизавета и Серафим вернулись, как обещали, через два дня. В этот раз они привезли с собой врача, другого, не того, что приезжал в прошлый раз. Женщина средних лет с добрыми глазами и уверенными движениями.
- Мой отец сможет путешествовать? – спросила Елизавета после осмотра. Ему нужны какие-то особые условия.
- Состояние стабильное, – ответила врач. В знакомой обстановке, с правильным уходом, он будет чувствовать себя хорошо. Память может восстанавливаться постепенно, фрагментами. Не ждите мгновенных улучшений, но и не теряйте надежды.
Надежда. Это слово звучало в ушах Леры, как далекий колокол. Она подошла к Елизавете, когда врач уехала.
- Знаете, что меня больше всего поразило в том письме? — сказала она, показывая найденное послание. Не само счастье, а желание поделиться им с будущими жильцами. Они не знали, кто будет жить здесь после них, но хотели, чтобы и эти неизвестные люди были счастливы. Елизавета внимательно прочитала пожелтевшие строки. «
- Какое удивительное совпадение, прошептала она. Или не совпадение?
- Что вы имеете в виду?
- Понимаете, Лера, Елизавета посмотрела на нее так, словно пыталась разглядеть что-то за пределами физического облика. Иногда мне кажется, что все мы связаны невидимыми нитями. Случайных встреч не бывает, что отец пришел именно к вам. Может быть, это тоже своего рода послание. Как это письмо, только от самой жизни.
Лера смотрела в окно, на яблоню, которая стояла, вздымая к небу голые ветви, словно в молитве.
- Я поеду с вами, сказала она наконец. Попробую. Если не получится, всегда можно вернуться.
Сборы были недолгими. Немного одежды, книги, инструменты для шитья, мамино кольцо. Все уместилось в одну сумку и картонную коробку. Перед уходом Лера еще раз обошла дом, прощаясь с каждым углом, с каждой половицей, которую когда-то мыла с такой любовью. В спальне она задержалась дольше всего. Здесь, между досками стены, она нашла то письмо. Здесь началась ее история с этим домом, история, которая оказалась короче, чем она мечтала. На столе Лера оставила конверт с копией письма 1970-х годов и собственной запиской. Этот дом помнит любовь. Не теряйте надежду. Рядом положила связку ключей. Она вышла на крыльцо, где ждали Елизавета и Серафим. Старик протянул ей руку.
- Идем, дочка! Новая дорога ждет. И она пошла, не оглядываясь, чувствуя, как на сердце становится легче с каждым шагом. Время в городе текло иначе, быстрее, насыщеннее. Лера работала костюмером в театре, постепенно осваивая тонкости профессии. Маленькая квартира рядом с театром казалась не просто временным пристанищем, а настоящим домом, первым, который был только ее, без привязки к статусу сироты, без обязательств перед государством. Серафим жил с Елизаветой в ее просторной квартире в старом доме с высокими потолками и лепниной. Но каждый день, около полудня, он приходил к Лере на чай, так он это называл. Они пили крепкий индийский чай с медом, и старик рассказывал обрывки воспоминаний, которые возвращались к нему, о театре. Где он работал художником-декоратором, о жене Анне, чей образ становился для него все отчетливее, о сыне Сашеньке, которого забрала та страшная авария.
- Знаешь, — сказал он однажды, — я ведь все эти годы искал их, не помнил себя, но искал. Как будто душа помнила то, что забыл разум.
Через полгода Лера создавала костюмы для спектакля Золушка — ее первой большой самостоятельной работы. Ночами она шила, вышивала, придумывала детали, которые превращали обычную ткань в волшебство. Елизавета заходила в мастерскую, смотрела на ее работу с восхищением.
- У тебя дар, — говорила она. Настоящий талант. Постепенно они сблизились, не как начальница и подчиненная, а как две женщины, нашедшие друг в друге что-то родственное. Елизавета стала для Леры тем, кого она никогда не имела, старшей сестрой, наставницей, подругой. Серафим тоже менялся. Ясные периоды становились длиннее, приступы забывчивости реже. Он помогал Лере с эскизами костюмов, его рука, несмотря на возраст, уверенно вела линии, создавая образы, полные жизни и движения. Как-то раз, наблюдая, как она шьет платье для Золушки-принцессы, он сказал с улыбкой.
- Эта сказка не так уж далека от правды. Иногда нужно пережить утрату, чтобы обрести что-то гораздо большее. Иногда нужно пройти через страдания, чтобы стать достойным счастья.
Лера посмотрела на него с удивлением. В такие моменты, Она забывала о его возрасте, о его болезни. Перед ней был просто мудрый человек, проживший долгую, полную событий жизнь.
Через год после ее переезда в театр пришел новый актер, Артем. Тихий, серьезный, с внимательными глазами и неожиданной улыбкой, которая словно освещала его лицо изнутри. Его взяли на роль принца в Золушке, и Лере пришлось снимать с него мерки.
- Странно, сказал он, когда она закалывала булавками манжету на его рукаве. Такое чувство, что мы уже встречались.
- Вряд ли, Лера улыбнулась. Я помнила бы.
- А может, не в этой жизни? Он сказал это так серьезно, что она не сразу поняла, шутит или нет. Они разговорились сначала о костюмах и спектакле, потом о театре, о литературе, о жизни. Артем пригласил ее выпить чаю в маленькое кафе неподалеку. Она согласилась, просто из вежливости, как сказала себе. Но чаепитие затянулось до вечера, и когда они вышли на улицу, уже горели фонари, а на небе проступали первые звезды.
- Можно, я провожу тебя? спросил он, и в его голосе была такая искренняя забота, что она не смогла отказать. Они шли медленно, разговаривая о мелочах, о пустяках, но за этими пустяками скрывалось что-то важное – узнавание, приятие, первые робкие шаги навстречу.
Новости из Березовки приходили разными путями. От Марфы Ивановны, с которой Лера поддерживала связь, она узнала, что Святослав Валентинович уволен после коллективной жалобы работниц фабрики. Теперь он работал грузчиком на складе строительных материалов, жил один в маленькой съемной комнате. Власть, деньги, уважение – все ушло, как вода сквозь пальцы. От бывшей соседки, тети Клавы, пришло письмо с рассказом о Денисе и Рити. Они поженились сразу после рождения дочери. Живут трудно, постоянные ссоры из-за денег, ребенок часто болеет. Денис пьет все больше, работает все меньше. Тетя Клава писала, он иногда смотрит на твой дом, Лерочка, такими глазами, словно все бы отдал, чтобы вернуться.
Лера не чувствовала злорадства, читая эти новости. Только тихую грусть и странное спокойствие, как будто эта часть ее жизни осталась в прошлом, превратившись в воспоминания, которые больше не могло причинить боль. Однажды она узнала от той же тети Клавы, что в их бывший дом въезжает новая пара, Максим и Света, тоже сироты, только что получившие жилье по той же программе. Молодые, хорошие ребята, писала соседка. Только бедные до невозможности, как и вы когда-то. В тот же день Лера попросила у Елизаветы машину и поехала в Березовку. Взяла с собой теплые вещи, продукты, немного денег, все, что могла выделить из своей, пока еще скромной, зарплаты. Дом встретил ее как старый друг, все те же резные наличники, та же яблоня во дворе. Только теперь у крыльца стояли чужие вещи, два потрепанных чемодана, точно такие же, как когда-то привезли они с Денисом. Молодая пара смотрела на нее настороженно, когда она подошла к калитке.
- Вы кто? – спросил парень, высокий, нескладный, с упрямым взглядом из подлобья.
- Бывшая хозяйка, Лера улыбнулась. Приехала поздравить с новосельем. Она отдала им свои подарки, показала, как правильно растапливать печь, чтобы не дымило, где в колодце самая сладкая вода, на каком участке лучше всего растет картошка.
- Не отчаивайтесь, если будет трудно, — сказала она напоследок. Главное, держитесь друг за друга. Вместе можно пережить любую беду. Перед уходом она отдала им конверт с копией письма 1970-х годов. - Для вашего дома, — сказала она. Для вашего счастья.
Премьера «Золушки» должна была состояться в канун Нового года. Театр сиял огнями, публика, празднично одетая, заполняла зал. Лера стояла за кулисами, наблюдая, как ее костюмы оживают, обретают движение и голос. В первом ряду сидели Серафим и Елизавета, отец и дочь, воссоединившиеся после долгой разлуки. Артем готовился к выходу, повторяя слова роли. Он заметил Леру, подошел, взял за руку.
- Ты сделала чудо, — шепнул он. Это самые прекрасные костюмы, которые я видел.
Спектакль прошел триумфально. Публика аплодировала стоя, дети в зале смеялись и плакали, следя за превращением заморашки в принцессу. Когда Лера вышла на поклон вместе с актерами, зал взорвался овациями. После спектакля они пошли ужинать вчетвером – Лера, Артем, Елизавета и Серафим. В маленьком ресторанчике, недалеко от театра, они заняли уютный столик у окна, через которое был виден падающий снег, подсвеченный уличными фонарями. Серафим поднял бокал с водой, единственное, что он пил после выздоровления.
- За тех, кто не сдается, — сказал он торжественно. За тех, кто верит в доброту. За семью, которую мы выбираем. Они чокнулись, и Лера поймала взгляд Артема, теплый, обещающий, полной надежды.
Сегодня исполнилось два года, как я нашла то письмо, писала Лера в своем дневнике, вечером, после возвращения домой. Тогда я думала, что счастье – это когда ничего не меняется. Теперь понимаю, счастье – это когда ты готов меняться ради любви. Семья – не только те, кто родил тебя. Семья – это те, кто выбрал идти с тобой по жизни. Она закрыла дневник, подошла к окну. Город спал под снежным покрывалом. Где-то там, в двух кварталах отсюда, в своей квартире спал Серафим, возможно, видя во сне свою давно ушедшую жену. В соседнем доме горело окно, там Артем готовился к завтрашнему спектаклю. А далеко, в маленькой деревне Березовка, стоял дом с резными наличниками, где новые жильцы, возможно, находили свое счастье, читая пожелания тех, кто был здесь до них.
Лера прикоснулась к стеклу. Под пальцами... образовалась пятнышко тепла, растопившее морозный узор. Может быть, мы все связаны, — подумала она. Невидимыми нитями добра, которые протягиваются от сердца к сердцу через года и расстояние. За окном падал снег, мягкий, укрывающий землю, словно обещание, что все плохое скроется под ним, а весной мир возродится снова, чистый, полный новых возможностей. И где-то в глубине этой снежной ночи Жила надежда, робкая, упрямая, неистребимая. Надежда на то, что завтрашний день будет лучше, чем вчерашний. Что никто не остается одиноким навсегда. Что любовь сильнее забвения и смерти. Лера улыбнулась и отошла от окна. Завтра будет новый день, новые заботы, новые радости. Завтра будет продолжение истории, которая только начинается. И пусть эта история будет счастливой. Пусть этот дом, теперь уже ее собственный дом в душе, хранит любовь для всех, кто встретится на ее пути.