8
Новое утро и новая дорога. Чуть больше десяти километров до подножия горы. Оттуда должна быть тропа на вершину. Поднимусь, гляну на мир с высоты, коль уж довелось забраться в эти дебри.
Еще раз окидываю взглядом избу, двор, речку. Хорошо стало. Дверь подпираю крепким поленом. Пока, домик! Дай тебе бог добрых постояльцев.
По сухой и мягкой дороге, не заметив времени, добираюсь до тропы на Шармалан. Место отмечено деревянным столбиком с табличкой и стрелочкой наверх. Столбику много лет, совсем серый, но держится бодро и служит верно.
Подъем невысок, но довольно крут. Ну да ничего, не впервые.
Свой первый подъем на гору я совершила в девять лет. Был летний лагерь, в котором моя мама, школьный учитель, поехала поработать воспитателем на смену. И однажды весь лагерь отправился в поход.
Подниматься мне было совсем нетрудно, а вот одному полному мальчику стало плохо с сердцем и мама, по совместительству медсестра запаса, у нее даже был военный билет, капала ему валокордин в кружечку.
Наверху, на небольшом каменистом пятачке, где мы подняли флажок лагеря, меня поразил открывшийся вид. Дороги, как нарисованные. Игрушечные домики, машинки. И спуск запомнился. Мальчишки поснимали куртки и на них с визгами катились вниз по стланнику, как по снежной горке. Внизу мы тогда разделились на две примерно одинаковые группы, по отрядам, мама с Женей оказались в одной, а я в другой. И обе группы должны были разными дорогами выйти к реке, где устроить обед и привал.
И моя группа заблудилась. Мы бродили часа два в высоченной, выше взрослых, траве, натыкались на медвежьи кучи, но в итоге вышли все-таки к берегу. Зато нам не пришлось возиться с обедом. Все уже было готово к нашему приходу. Вторая группа даже испугаться, как следует, не успела. Но волноваться уже начали. А мне совсем не было страшно, наоборот, я где-то внутри радовалась, что заблудилась я, а не мама с Женькой.
Женька, Женя. Жека, как его друзья звали. У него много было друзей. И девушек. Все его любили, всегда и всюду ему были рады. Куда бы ни пришел, тут же праздник, веселье начинается. Ни одного слова грубого, обидного он мне не сказал ни разу. И называл всегда так ласково: Ульянка.
Только жизнь у него как-то не складывалась. Все искал чего-то, метался. Города менял, женщин, работы. Но своей натуре оставался верным – свободный и легкий, свежий, как морской ветер.
Друзья со временем все остепенились, обзавелись семействами, нажили добро. А Женя только долги накопил. Из-за них и пошел ко дну, пытался отработать перед бандитами, послали его на ржавом корыте в открытое море, груз сопровождать. Так вместе с грузом и остался где-то там, в районе острова Уташуд.
О долгах я узнала уже после. Не сказал он мне. Я как раз в отпуске была, ехать в другую страну собиралась. Сколько путевка ваша стоит? – спросил. Ответила ему. Улыбнулся, головой покачал – нормально так. Ровно столько был должен. Сказал бы – не знаю, как поступила тогда. Могла бы разораться, но денег ему дать. А могла бы и не дать. Муж тем более бы возмутился: да сколько можно уже, вечно ты его вытаскиваешь из всякого дерьма!
А потом бы как я жила после такого? Так что пощадил меня Женька, получается. В очередной раз поберег.
Мама тогда на даче была. И у нее зеркало большое упало и разбилось. Она в приметы всякие верила и поэтому мне не стала говорить, сама испугалась сильно. Беды ждала.
И беда пришла. Был сильный шторм, команда перепилась, от ветра судно опасно накренилось и начало тонуть. Кто мог – повыскакивали в воду. На сигнал бедствия отозвался большой корабль. Бросали в море оранжевые спасательные круги. Ребята надевали их и ждали, когда поднимут. А вода плюс девять. И поднимали уже мертвых, от переохлаждения. Лишь некоторым удалось выжить. Капитану, например.
Он, мгновенно протрезвевший, забрался на вылетевший с палубы контейнер, который не потонул, сидел на нем, седой, бородатый, и махал рукой: Ребятушки! Ребятушки!
Потом его, конечно, судили, но что в том толку.
Жени не было ни среди погибших, ни среди живых. Я приехала на причал, когда в порт вошло то судно, со спасенными и телами. Меня попросили посмотреть, на палубе, в мешках синих, нет ли там брата моего. Я не смогла. Спросила только у парней, которые в каюте сидели – Женя где, живой он? И парень один головой помотал в разные стороны, ничего не ответил.
На пирсе психолог ко мне подошла, какую-то ерунду говорила, не помню.
Потом мы к маме на дачу поехали. Я должна была приехать раньше, чем она услышит новости. Сказать, что надежда есть. Что будут искать.
Забрали маму и ехали по ночному городу к порту, мало ли, может, что-то изменилось. Пустая совсем дорога, и только шарик, белый воздушный шарик медленно и печально пролетел прямо возле нашей машины.
На причале уже никого не было.
Мы искали, заказывали вертолет, все надеялись: а вдруг. В церковь с мамой пошли, она на колени перед иконой встала. Но чуда не случилось. Мама потом крест сняла и никогда больше не надевала.
А я ношу.
Задумавшись, я спотыкаюсь об торчащий из земли корень, падаю и больно ударяюсь коленом о плоский камень.
От неожиданности и обиды на глазах выступают слезы. Они текут, текут, и не могут остановиться, и я тоже уже не могу остановиться, и падаю лицом в мох, в сухие листья, и с воем катаюсь по склону, царапая ногтями землю и головой задевая, не замечая боли, стволы корявых низкорослых деревьев…
Наверху, на небольшой площадке, мне снова открывается невероятный вид, совсем как тогда в детстве. Машинки игрушечные, домики, дороги-ниточки, словно рисунок на линолеуме в комнате моих детей.
Вот и поднялась я на Шармалан.
Теперь остается только спуск и возвращение домой по одной из тех нарисованных дорожек, которые я так хорошо сейчас вижу отсюда.
В следующий раз обязательно поедем все вместе.
А про то, что нужно было желание загадать, я вспоминаю уже дома.