— Это мой дом, Арсений. Мой. И твоя сестра здесь больше жить не будет.
Голос Вероники звенел от напряжения. Она стояла посреди кухни, сжимая в руке мокрое полотенце так, что побелели костяшки.
Арсений смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое. Не удивление — скорее холодный расчёт.
А ведь ещё три месяца назад всё было иначе.
Началось всё в конце ноября, когда за окном уже лежал первый снег, а батареи едва грели.
Вероника разливала борщ по тарелкам, когда Арсений откашлялся — тем особенным способом, который она уже научилась распознавать за шесть лет брака.
— Слушай, тут такое дело...
Она поставила кастрюлю на плиту и повернулась.
— Что случилось?
— Зоя звонила. У неё там проблемы с жильём.
Зоя — младшая сестра Арсения. Тридцать два года, два неудавшихся брака, вечные метания между городами. За всё время Вероника видела её раз пять — на семейных застольях, где Зоя много пила, громко смеялась и рассказывала истории про своих бывших.
— Какие проблемы?
— Квартиру сдавала, а жильцы съехали. Теперь платить за ипотеку нечем, а сама она между работами. Просила пожить у нас немного. Месяц-другой, пока не найдёт что-нибудь.
Вероника молча смотрела на мужа.
«У нас» — это в её квартире. В двушке на Ленинском, которую она получила от отца. Отец работал на заводе сорок лет, копил, откладывал каждую копейку. Перед уходом успел переписать квартиру на дочь.
— Месяц-другой?
— Ну да. Она работу ищет, скоро устроится. Не на улице же ей жить.
Вероника села за стол. Борщ остывал.
— А почему к нам? У вашей матери двухкомнатная в Подольске.
Арсений поморщился.
— Ты же знаешь, как они с матерью. Неделю не выдержат — поссорятся.
— А со мной, значит, выдержит?
— Ника, ну ты другое дело. Ты спокойная, терпеливая. И квартира большая, места хватит.
Квартира была не такая уж большая. Но вторая комната действительно пустовала — они планировали детскую, да всё никак не получалось.
— Ладно, — сказала она наконец. — На месяц.
Арсений просиял.
— Вот спасибо! Я знал, что ты поймёшь. Она в воскресенье приедет, нормально?
В воскресенье Зоя появилась с тремя чемоданами и котом. Про кота никто не предупреждал.
— Это Маркиз, — сказала она, выпуская рыжего зверя в прихожую. — Он спокойный, почти не гадит.
«Почти» — ключевое слово, как выяснилось позже.
Первую неделю всё шло более-менее. Зоя сидела в своей комнате, выходила только поесть. Говорила мало, больше смотрела сериалы на планшете. Вероника старалась не обращать внимания на грязную посуду в раковине и на то, что Маркиз облюбовал её любимое кресло.
На вторую неделю Зоя освоилась.
— Слушай, а чего у вас на кухне так темно? — спросила она как-то вечером. — Нужно бы люстру поярче повесить.
— Мне нравится эта люстра, — ответила Вероника.
— Ну я не знаю, как ты тут готовишь. Глаза сломаешь.
Ещё через пару дней:
— А почему стиралка в ванной стоит? Неудобно же. Лучше бы на кухню переставить.
— Она там всегда стояла.
— Странно как-то.
Потом начались гости.
В субботу Вероника вернулась с работы и услышала из прихожей громкие голоса. На кухне сидели две женщины — подруги Зои, как выяснилось. На столе стояла бутылка вина, в пепельнице дымились сигареты.
— О, это Вероника! — Зоя махнула рукой. — Девчонки, знакомьтесь, это жена брата. Ника, присоединяйся!
— Мы же договаривались — без гостей.
— Да ладно, это ж подруги! Мы тихонько посидим.
«Тихонько» продолжалось до полуночи. Вероника лежала в спальне и слушала хохот за стеной. Арсений спал — он всегда спал крепко, ничего не слышал.
Утром Вероника нашла на кухне три пустые бутылки, гору окурков и пятно на скатерти.
— Зоя, так нельзя.
— Ой, прости, забыла убрать. Сейчас всё сделаю.
Не сделала. Вероника убрала сама.
Вечером она поговорила с Арсением.
— Твоя сестра приводит гостей. Курят на кухне, сидят до ночи.
Он пожал плечами.
— Ну и что? Человек соскучился по общению.
— Арсений, это моя квартира.
— Наша квартира.
— Нет. Моя. От отца досталась, ты знаешь.
Он посмотрел на неё странно.
— Ника, мы шесть лет женаты. Какая разница — твоя, моя? Общее всё.
Разница была. Но Вероника промолчала.
К Новому году ситуация стала хуже. Зоя работу так и не нашла — «ничего подходящего», как она говорила. Зато освоилась окончательно.
Теперь она переставила мебель в своей комнате, повесила свои шторы, принесла откуда-то старый торшер.
— Уютнее так, — объяснила она.
В холодильнике появились её продукты — отдельно от общих, с подписями на контейнерах. В ванной — её полотенца, её шампуни, её косметика на каждой полке.
Маркиз окончательно захватил квартиру. Шерсть была везде — на диване, на одежде, в супе однажды.
— Может, кота хотя бы в комнате держать? — попросила Вероника.
— Он не может взаперти сидеть, он свободолюбивый.
В январе Вероника случайно услышала разговор. Зоя говорила по телефону в своей комнате, дверь была приоткрыта.
— Да нормально тут, Лен. Квартира хорошая, район тихий. Брат с женой вроде ничего, терпимые. Поживу пока, а там видно будет. Может, и насовсем останусь — куда они денутся.
Куда они денутся.
Вероника стояла в коридоре и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное. Не злость даже — какая-то ледяная ясность.
Вечером она сказала Арсению:
— Зоя должна съехать. К февралю.
— Что? Почему?
— Потому что она здесь не гостья, а хозяйка. Ведёт себя так, будто это её квартира.
— Ника, ты преувеличиваешь.
— Я слышала, как она по телефону говорила. «Поживу пока, а там видно будет, может и насовсем».
Арсений помолчал.
— Ну мало ли что она сказала. Пошутила, наверное.
— Это не шутка. Она переставляет мебель, приводит гостей, её кот испортил мне два свитера. А ты делаешь вид, что всё нормально.
— А что не нормально? Сестра моя, родной человек. Куда ей идти?
— Куда угодно. К матери в Подольск. Или пусть ипотеку продаёт и снимает что-нибудь.
— Легко тебе говорить. У тебя квартира есть, а у неё...
— У меня есть, потому что отец всю жизнь работал. А твоя сестра что делала? Два раза замуж выходила, два раза разводилась. Работу менять каждые полгода — это нормально?
Арсений встал.
— Ты сейчас мою семью оскорбляешь.
— Я говорю правду.
Он ушёл в комнату и не разговаривал с ней до утра.
Февраль прошёл в молчании. Зоя никуда не собиралась. Арсений избегал разговоров. Вероника ходила на работу, возвращалась в дом, который больше не чувствовался своим.
В начале марта она нашла на комоде квитанцию. Оплата за интернет — на имя Зои.
— Это что? — спросила она вечером.
Зоя даже не смутилась.
— А, это я переоформила. Мне для работы скорость нужна побольше, а ваш тариф не тянул.
— Ты переоформила интернет в моей квартире на своё имя?
— Ну да, так удобнее. Я же всё равно пользуюсь больше всех.
Вероника положила квитанцию на стол.
— Собирай вещи. У тебя неделя.
— Чего?
— Неделя. И чтобы через семь дней тебя здесь не было.
Зоя рассмеялась.
— Ты серьёзно? Арсений! — крикнула она. — Иди сюда, послушай, что твоя жена говорит!
Арсений вышел из комнаты.
— Что случилось?
— Она меня выгоняет.
Он посмотрел на Веронику.
— Ника, мы же договорились...
— Мы договорились на месяц. Прошло четыре. Она переоформила интернет на себя, ведёт себя как хозяйка. Хватит.
— Ну переоформила, и что? Это же мелочь.
— Мелочь? Сегодня интернет, завтра что — прописку попросит?
Зоя скрестила руки на груди.
— А почему бы и нет? Я тут живу уже четыре месяца. Имею право.
Вот оно. Вероника почувствовала, как сердце застучало быстрее.
— Никакого права ты не имеешь. Это моя собственность.
— Ваша общая. Арсений тут тоже прописан.
— Нет, — сказала Вероника. — Он здесь не прописан. Никто здесь не прописан, кроме меня.
Повисла тишина.
Арсений посмотрел на неё.
— Что значит — я не прописан?
— То и значит. Мы живём вместе шесть лет, но юридически это моя квартира. Только моя.
— Ты шесть лет не прописывала меня в квартире?
— Ты не просил.
— Я думал, это само собой разумеется!
— Ничего само собой не разумеется.
Зоя смотрела на них, переводя взгляд с одного на другого.
— Слушайте, это ваши дела. Но я отсюда никуда не уйду. Мне некуда идти.
Вероника повернулась к ней.
— Это не мои проблемы. Неделя.
— Или что?
— Или я вызову участкового и напишу заявление о незаконном проживании.
Зоя хмыкнула.
— Да ладно. Арсений, скажи ей что-нибудь.
Но Арсений молчал. Смотрел на Веронику так, будто видел её впервые.
Неделя прошла. Зоя никуда не уехала.
Вероника позвонила участковому. Пришёл молодой лейтенант, выслушал обе стороны, развёл руками.
— Это гражданский спор, — сказал он. — Вам в суд надо, если договориться не можете.
В суд так в суд.
Вероника нашла юриста — немолодую женщину по имени Раиса Павловна. Та выслушала историю, посмотрела документы.
— Всё просто, — сказала она. — Квартира ваша, право собственности оформлено. Никаких договоров найма нет, прописки у сестры мужа нет. Подаём иск о выселении, через месяц-два получаете решение.
— А если она не уйдёт?
— Придут приставы и выселят принудительно.
Вероника подала иск.
Вечером Арсений устроил скандал.
— Ты подала в суд на мою сестру!
— Да.
— Ты понимаешь, что делаешь?
— Понимаю. Защищаю свою собственность.
— Это семья! Моя семья!
— Твоя семья. Не моя.
Он замер.
— То есть я тебе не семья?
— Ты мне муж. Был. А твоя сестра — чужой человек, который четыре месяца живёт в моём доме и ведёт себя как хозяйка.
— Ника, забери заявление.
— Нет.
— Я прошу тебя. По-человечески прошу.
Она посмотрела ему в глаза.
— Ты хоть раз за эти четыре месяца попросил её уехать? Хоть раз встал на мою сторону?
Он молчал.
— Вот и ответ.
Следующие недели были тяжёлыми. Арсений почти не разговаривал с ней. Зоя демонстративно хлопала дверями и громко включала телевизор.
Однажды вечером Вероника вернулась домой и обнаружила, что замок не открывается. Ключ вставлялся, но не поворачивался.
Она позвонила в дверь. Открыла Зоя.
— О, явилась. А мы замок поменяли — старый заедал.
— Дай мне ключ.
— Какой ключ? У Арсения есть, у меня есть. Тебе зачем?
— Это моя квартира.
— Была твоя. А теперь общая.
Вероника достала телефон и набрала Раису Павловну.
— Они поменяли замки. Что делать?
— Вызывайте полицию. Фиксируйте факт. Это вам пригодится в суде.
Полиция приехала через час. Составили протокол. Зою заставили отдать ключ.
— Но я вас предупреждаю, — сказал полицейский, — это гражданский спор. Мы можем только зафиксировать, а решать будет суд.
Суд состоялся в конце апреля. Зоя пришла с каким-то знакомым — то ли юристом, то ли просто «знающим человеком». Арсений тоже был там, сидел в зале с каменным лицом.
Судья — пожилая женщина в очках — изучила документы, выслушала стороны.
— У вас есть договор найма? — спросила она Зою.
— Нет.
— Прописка?
— Нет.
— На каком основании вы проживаете в данном помещении?
— Меня пустил брат. Муж собственницы.
— Муж собственницы не имеет права распоряжаться её имуществом без её согласия. Решение суда: ответчица обязана освободить жилое помещение в течение четырнадцати дней.
Зоя побледнела.
— Но мне некуда идти!
— Это не является основанием для проживания в чужой собственности.
После суда Арсений подошёл к Веронике на улице.
— Довольна?
— Нет. Но так надо было.
— Ты разрушила семью.
— Я защитила своё.
Он покачал головой.
— Я тебя не узнаю.
— А я тебя узнала. За эти четыре месяца — очень хорошо узнала.
Зоя съехала через неделю — не дожидаясь приставов. Уехала к матери в Подольск, как Вероника и предлагала с самого начала.
Арсений ушёл в тот же день. Собрал вещи молча, не глядя на неё.
— Подашь на развод? — спросил у двери.
— Подам.
— Шесть лет вместе — и вот так?
— Шесть лет я думала, что мы семья. А оказалось — я просто женщина с квартирой.
Он ничего не ответил. Дверь закрылась.
Вероника осталась одна.
Первые дни было странно. Тихо. Непривычно. Она ходила по комнатам и заново узнавала свой дом — без чужих вещей, без кошачьей шерсти, без запаха чужих духов.
На третий день позвонила мать.
— Как ты там, дочка?
— Нормально, мам.
— Арсений звонил. Жаловался.
— На что?
— Что ты его выгнала. Что жестокая стала.
Вероника усмехнулась.
— А про сестру свою он рассказал? Как она четыре месяца жила в моей квартире и вела себя как хозяйка?
— Рассказал. Только по-другому. Что вы её приютили, а потом ты взяла и выставила.
— Мам, ты чью сторону держишь?
Мать помолчала.
— Твою, дочка. Всегда твою. Отец бы тобой гордился.
Вероника положила трубку и долго сидела у окна. За стеклом темнело, зажигались фонари.
Отец бы гордился.
Он всю жизнь работал ради этой квартиры. Экономил на всём, откладывал каждую копейку. Чтобы у дочери было своё — надёжное, настоящее.
А она чуть не отдала это чужим людям. Из вежливости, из страха показаться жадной.
Через месяц она закончила ремонт. Новые обои, новые шторы. Выбросила старое кресло, которое облюбовал Маркиз. Купила новое — своё.
В июне позвонил Арсений.
— Ника, давай поговорим. Может, погорячились оба...
— Нет.
— Я скучаю.
— Я — нет.
Она положила трубку и удалила его номер.
Вечером сидела на кухне с чашкой чая. В окно светило закатное солнце, на подоконнике цвела герань.
Шесть лет она жила чужой жизнью. Подстраивалась, терпела, боялась обидеть. А в итоге обидели её — легко, походя, как будто так и надо.
Но теперь всё позади.
Она отпила чай и улыбнулась. Квартира была тихой, светлой, своей.
Только своей.
И это было правильно.
Прошло два месяца после развода.
Вероника привыкала к новой жизни — тихой, размеренной, своей. Утром кофе у окна, вечером книга в кресле. Никто не хлопал дверями, не оставлял грязную посуду, не переставлял её вещи.
Работа шла своим чередом. Она трудилась бухгалтером в небольшой строительной фирме — цифры, отчёты, таблицы. Скучно, зато стабильно.
В августе начальник вызвал её к себе.
— Вероника Сергеевна, у нас новый проект. Нужен человек на выезд — проверить документацию на объекте в Туле. Командировка на три дня. Возьмётесь?
Она согласилась. Почему бы и нет? Смена обстановки не помешает.
В Туле было жарко и пыльно. Объект — недостроенный торговый центр — стоял на окраине города. Вероника сидела во временном вагончике, сверяла накладные и думала, что надо было взять с собой вентилятор.
— Простите, вы из Москвы?
Она подняла голову. В дверях стоял мужчина лет сорока пяти — высокий, седоватый, с добрыми морщинками вокруг глаз.
— Да, из головного офиса. А вы?
— Геннадий Петрович, прораб. Можно просто Гена, — он улыбнулся. — Принёс вам чай. Тут кондиционера нет, но хоть горло промочить.
Она взяла стаканчик.
— Спасибо. А вы давно здесь работаете?
— Третий год. До этого в Рязани был, потом сюда перевели.
Они разговорились. Геннадий оказался вдовцом — жена ушла пять лет назад. Дочь взрослая, живёт в Питере. Сам он жил в съёмной квартире в центре Тулы.
— А вы? — спросил он. — Замужем?
— Разведена. Недавно.
— Понимаю. Тяжело, наверное.
— Сначала было. Теперь нормально.
Он кивнул.
— Знаете, я вот что заметил — после того как остаёшься один, начинаешь понимать, кто ты на самом деле. Без чужих ожиданий, без подстраивания. Просто ты.
Вероника посмотрела на него с интересом. Странный разговор для первой встречи — но почему-то не неловкий.
Три дня пролетели быстро. Они обедали вместе в столовой, гуляли вечером по набережной. Геннадий рассказывал про свою работу, про дочь, про то, как учился на инженера ещё в советское время.
— Тогда всё было по-другому, — говорил он. — Проще как-то. Или мне так кажется, потому что молодой был.
В последний вечер он проводил её до гостиницы.
— Вероника, можно вопрос?
— Да.
— Когда вернётесь в Москву... можно вам позвонить?
Она помедлила. После Арсения не хотелось никаких отношений — ни серьёзных, ни несерьёзных. Но что-то в Геннадии было настоящее. Простое и честное.
— Можно.
Он улыбнулся — широко, по-мальчишески.
— Тогда до связи.
В Москве Вероника вернулась к обычной жизни. Работа, дом, редкие встречи с подругами. Геннадий звонил каждый вечер — просто поговорить. Про погоду, про работу, про всякую ерунду.
— Ты не устала от моих звонков? — спросил он однажды.
— Нет. Мне нравится.
— Правда?
— Правда.
В сентябре он приехал в Москву — якобы по делам фирмы. Они встретились в кафе на Арбате.
— Знаешь, — сказал он, глядя в свою чашку, — я не очень умею красиво говорить. Но ты мне нравишься. Очень.
— Ты мне тоже.
Он поднял глаза.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
Они начали встречаться. Раз в две недели Геннадий приезжал в Москву, иногда она ездила к нему в Тулу. Всё было спокойно, без надрыва. Два взрослых человека, которые знают, чего хотят.
В ноябре случилось неожиданное.
Вероника вернулась с работы и обнаружила в почтовом ящике письмо. Обычный конверт, без обратного адреса. Внутри — записка, напечатанная на принтере:
«Интересно, знает ли твой новый хахаль, какая ты на самом деле? Жадная, расчётливая, злая. Выгнала родную сестру мужа на улицу, разрушила семью. Таким, как ты, нельзя доверять. Передай ему привет от тех, кто знает правду».
Вероника перечитала записку три раза. Руки дрожали.
Зоя. Кто ещё мог это написать?
Она позвонила Геннадию.
— Гена, тут такое дело...
— Что случилось? Голос у тебя странный.
— Мне пришло письмо. Анонимное. Про меня гадости всякие.
— Читай.
Она прочитала.
— Понятно, — сказал он спокойно. — И что ты думаешь?
— Думаю, это бывшая родственница. Сестра бывшего мужа.
— Та самая, которую ты выселила?
— Да.
Геннадий помолчал.
— Слушай, я не знаю всей истории. Расскажешь?
Вероника рассказала. Всё — с самого начала. Про квартиру, про четыре месяца, про суд.
— И ты считаешь, что поступила неправильно? — спросил он, когда она закончила.
— Иногда думаю — может, надо было потерпеть. Не доводить до суда.
— А я думаю — ты молодец.
— Правда?
— Правда. Знаешь, я много чего повидал. Людей, которые годами терпят, а потом ломаются. И тех, кто вовремя говорит «стоп». Вторые живут лучше.
Вероника почувствовала, как отпускает напряжение.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не осуждаешь.
— Не за что осуждать. Ты защитила своё — это нормально.
Письма продолжали приходить. Раз в неделю, иногда чаще. Всё те же обвинения — жадная, злая, бессердечная. Вероника складывала их в папку и старалась не думать.
Однажды позвонила соседка снизу — Антонина Михайловна, пожилая женщина, которая жила в доме сорок лет.
— Вероника, к тебе тут женщина какая-то приходила. Молодая, рыжеватая. Спрашивала, дома ли ты, когда приходишь, уходишь.
Зоя. Точно она.
— Спасибо, Антонина Михайловна. Если ещё появится — скажите, что меня нет.
— А кто это?
— Бывшая родственница. Проблемная.
Соседка покачала головой.
— Ой, милая, держись. Родственники — они хуже врагов бывают.
В декабре Геннадий приехал на новогодние праздники. Они сидели на кухне, пили чай, за окном падал снег.
— Слушай, — сказал он, — я тут подумал... Может, мне в Москву перебраться?
Вероника поставила чашку.
— В смысле — насовсем?
— Ну да. Работу найду, это не проблема. А жить... ну, не знаю. Может, у тебя? Если ты не против.
Она молчала. Опять — чужой человек в её квартире. Опять — общий быт, общие проблемы.
— Гена, я не знаю...
— Понимаю. Ты один раз обожглась, боишься. Но я не такой, как твой бывший. Ты же видишь.
— Вижу. Просто...
— Просто что?
— Просто я только недавно научилась жить одна. Для себя. И мне страшно это потерять.
Он взял её руку.
— А я не хочу, чтобы ты теряла. Я хочу, чтобы мы жили вместе — но каждый оставался собой. Без подстраивания, без жертв. Просто вдвоём.
Она смотрела на него. В его глазах не было ни требования, ни обиды. Только спокойное ожидание.
— Давай попробуем, — сказала она наконец. — Но с условием.
— Каким?
— Если что-то пойдёт не так — ты съедешь. Без скандалов, без обид.
Он кивнул.
— Договорились.
Геннадий переехал в январе. Привёз два чемодана и коробку с книгами.
— Это всё? — удивилась Вероника.
— А что ещё нужно? Остальное — мелочи.
Они обустраивались. Вероника ждала подвоха — но его не было. Геннадий не переставлял мебель, не приводил друзей, не претендовал на её пространство. Они жили параллельно и вместе — каждый со своими привычками, но в общем доме.
В феврале случилось то, чего Вероника боялась.
Она вернулась с работы и увидела у подъезда знакомую фигуру. Зоя стояла, прислонившись к стене, и курила.
— О, явилась, — сказала она вместо приветствия.
— Что тебе нужно?
— Поговорить хочу. По-человечески.
— Нам не о чем разговаривать.
— А я думаю — есть о чём.
Зоя затушила сигарету и подошла ближе.
— Слушай, я знаю, что была неправа. Вела себя по-хамски, наглела. Но ты же понимаешь — у меня тогда в жизни всё рушилось. Работы нет, денег нет, жить негде. А тут квартира — большая, тёплая. Вот и занесло.
Вероника молчала.
— Я не прошу прощения, — продолжала Зоя. — Знаю, что не заслужила. Просто хотела сказать — я теперь в Подольске живу, с матерью. Работу нашла, нормальную. Жизнь наладилась. И я больше не буду... ну, преследовать тебя. Письма эти дурацкие — это от обиды было. Глупость.
— Это ты писала?
— Я. Злилась очень. Но теперь прошло.
Вероника смотрела на неё. Зоя выглядела иначе — спокойнее, взрослее. Без прежней нагловатой ухмылки.
— Ладно, — сказала Вероника. — Принято.
— Правда?
— Правда. Но это не значит, что мы подруги. Просто... закрыли тему.
Зоя кивнула.
— Понимаю. Ну, удачи тебе.
— И тебе.
Зоя ушла. Вероника поднялась домой и долго стояла у окна. Странное чувство — не облегчение, не радость. Скорее, завершённость. Как будто закрыла последнюю страницу длинной книги.
Вечером она рассказала Геннадию.
— И что ты чувствуешь? — спросил он.
— Не знаю. Пустоту какую-то. Но хорошую.
— Это значит, что ты отпустила.
— Наверное.
Он обнял её.
— Знаешь, что я думаю? Ты сильная. Намного сильнее, чем сама считаешь.
Весна пришла рано — уже в марте растаял снег, зазеленели деревья. Вероника открыла окно на кухне и вдохнула свежий воздух.
— Гена, давай куда-нибудь съездим?
— Куда?
— Не знаю. Куда-нибудь за город. На природу.
Они поехали в Подмосковье — в маленький посёлок, где у знакомых Геннадия был дачный домик. Два дня гуляли по лесу, жарили шашлыки, смотрели на звёзды.
— Хорошо тут, — сказала Вероника. — Тихо.
— Может, тоже дачу купим когда-нибудь?
— Может, и купим.
Она посмотрела на него. Седые виски, добрые морщинки, спокойная улыбка. Совсем не похож на Арсения — ни внешне, ни внутренне.
— Гена, можно вопрос?
— Конечно.
— Ты правда хочешь быть со мной? Надолго?
Он взял её руку.
— Я хочу быть с тобой всегда. Если ты позволишь.
— Позволю.
Они поженились в мае. Скромно — только свидетели и ужин в ресторане. Вероника надела простое белое платье, Геннадий — новый костюм.
— Красивая ты, — сказал он, когда они вышли из загса.
— Ты тоже ничего.
Он рассмеялся.
— Ничего — это комплимент?
— Самый лучший.
Жизнь пошла своим чередом. Работа, дом, вечера вдвоём. Иногда приезжала дочь Геннадия из Питера — милая девушка по имени Ксения. Она сразу приняла Веронику — без напряжения, без ревности.
— Папа давно таким счастливым не был, — сказала она однажды. — Спасибо вам.
— Мне не за что благодарить. Это он меня спас.
Осенью позвонил Арсений. Вероника не сразу узнала номер — она давно удалила его из контактов.
— Ника, это я.
— Слушаю.
— Я слышал, ты замуж вышла. Поздравляю.
— Спасибо.
Пауза.
— Слушай, я хотел извиниться. За всё. За Зою, за то, как себя вёл. Я был неправ.
— Принято.
— И... мне жаль, что так вышло. Между нами.
Вероника смотрела в окно. Там, за стеклом, шёл дождь, мерцали огни вечернего города.
— Мне тоже жаль. Но так было нужно.
— Понимаю. Ну, удачи тебе.
— И тебе.
Она положила трубку.
Геннадий вошёл на кухню, увидел её лицо.
— Кто звонил?
— Бывший муж. Извинялся.
— И как ты?
— Нормально. Странно даже — ничего не чувствую. Ни злости, ни обиды. Просто... пустота.
— Это хорошо.
— Да. Наверное.
Он обнял её.
— Знаешь, что я понял за этот год?
— Что?
— Что самое важное — это не квартира, не работа, не даже семья в широком смысле. Самое важное — найти человека, с которым можно просто быть. Без игр, без масок. Просто быть собой.
Вероника прижалась к нему.
— Я тебя люблю.
— И я тебя.
За окном шёл дождь. В квартире было тепло и тихо. На плите закипал чайник, кот — да, они завели кота, рыжего, как Маркиз, но совсем другого по характеру — дремал на подоконнике.
Год назад она стояла в этой же кухне, сжимая мокрое полотенце и говоря Арсению, что его сестра должна уехать. Год назад ей казалось, что жизнь рушится.
А оказалось — только начинается.
Вероника улыбнулась и пошла заваривать чай. Впереди был обычный вечер, обычный ужин, обычный разговор ни о чём.
И это было счастьем.
Настоящим, простым, своим.
Прошёл ещё год.
Вероника стояла у окна с чашкой кофе и смотрела на город. Февральское утро, снег за стеклом, тихое воскресенье.
Позади послышались шаги. Геннадий обнял её со спины.
— О чём думаешь?
— Да так. Вспоминаю.
— Что именно?
— Как всё изменилось. За два года. Помнишь, мы познакомились?
— В Туле, в вагончике. Я тебе чай принёс.
— Ужасный чай, кстати.
— Зато от чистого сердца.
Она рассмеялась.
— Да. От чистого.
Телефон зазвонил. Вероника посмотрела на экран — незнакомый номер.
— Алло?
— Вероника Сергеевна? Это нотариус Комарова. Вам нужно подъехать к нам в контору.
— Зачем?
— Вы указаны в завещании Зинаиды Павловны Ершовой. Она скончалась на прошлой неделе.
Вероника замерла.
— Какой Зинаиды Павловны?
— Ершовой. Это ваша бабушка по материнской линии?
— У меня нет... — она осеклась. Бабушка по маме давно ушла. Но была ещё одна — двоюродная бабушка, которую она видела в детстве пару раз. — Подождите, это тётя Зина из Воронежа?
— Да, именно. Она оставила вам наследство.
После разговора Вероника долго сидела на кухне. Геннадий принёс ей чай, настоящий, хороший.
— Что случилось?
— Помнишь, я рассказывала про двоюродную бабушку? Которая в Воронеже жила?
— Смутно.
— Она ушла. И оставила мне что-то в наследство.
— Что именно?
— Не знаю. Нотариус сказала приехать.
Они поехали в Воронеж через неделю. Нотариальная контора — маленький офис в старом здании. Нотариус — пожилая женщина в очках — выложила на стол папку с документами.
— Зинаида Павловна оставила вам дом в деревне Калиновка. Это в сорока километрах от Воронежа. Участок пятнадцать соток, дом кирпичный, постройки пятидесятых годов. Требует ремонта, но пригоден для жилья.
Вероника смотрела на документы.
— Почему мне? Мы виделись два раза в жизни.
— Она написала в завещании — «единственная родственница, которая помнила обо мне». Вы отправляли ей открытки на Новый год, верно?
Открытки. Вероника вспомнила — мать каждый год заставляла её писать поздравления всем родственникам, даже самым дальним. Это казалось глупой традицией, бессмысленной обязанностью.
А оказалось — кто-то помнил.
Они поехали в Калиновку в тот же день. Деревня — две улицы, десяток домов, церквушка на холме. Дом тёти Зины стоял на краю — старый, покосившийся, но крепкий.
— Ничего себе, — сказал Геннадий, обходя участок. — Тут работы на год.
— Минимум.
— Но место хорошее. Тихо, воздух чистый. Сад есть, колодец.
Вероника стояла посреди заросшего сада и смотрела на дом. Облупившаяся краска, покосившееся крыльцо, разбитое окно на втором этаже.
Но за всем этим — что-то настоящее. Живое.
— Гена, давай его восстановим?
Он повернулся.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Будет наша дача. Настоящая.
Он улыбнулся.
— Давай.
Ремонт начали весной. Геннадий взял отпуск на два месяца, нанял местных мастеров. Вероника приезжала на выходные — помогала, как могла.
Работа была тяжёлой, но радостной. Они срывали старые обои, меняли полы, чинили крышу. К июню дом преобразился — свежая краска, новые окна, ровное крыльцо.
— Красота, — сказала соседка, бабушка Нюра. — Зинаида бы порадовалась. Она всегда говорила — дом должен жить.
— Она много рассказывала о семье?
— Иногда. Говорила, что родные забыли про неё. Только одна внучатая племянница помнила — открытки присылала каждый год.
Вероника почувствовала, как защипало в глазах.
— Я даже не знала, что она их читает.
— Читала. И хранила. В комоде лежат, можете посмотреть.
Она нашла их — стопку открыток за двадцать лет. Детский почерк, потом подростковый, потом взрослый. «С Новым годом, тётя Зина. Желаю здоровья и счастья». Одни и те же слова, год за годом.
И кто-то хранил их все эти годы.
Вечером они сидели на крыльце, смотрели на закат.
— Знаешь, — сказала Вероника, — я всё думала — зачем мне этот дом? Что я буду с ним делать?
— И что надумала?
— Что это не случайно. Как будто тётя Зина передала мне что-то важное. Не просто стены и участок. А... я не знаю, как объяснить. Ощущение дома.
Геннадий кивнул.
— Понимаю.
— Правда?
— Правда. У меня так же было, когда жена ушла. Я остался один в пустой квартире и думал — что теперь? А потом понял — дом это не стены. Дом это то, что ты создаёшь внутри. Тепло, любовь, память.
Она взяла его руку.
— Мы создадим это здесь. Вместе.
— Обязательно.
Лето прошло в работе и радости. Они обустроили сад, посадили яблони, разбили грядки. К августу дом был готов — уютный, тёплый, живой.
В сентябре приехала дочь Геннадия с мужем. Потом — мать Вероники. Потом — друзья. Дом наполнился голосами, смехом, жизнью.
— Вот это да, — сказала мать, оглядывая участок. — Красота какая. Зинаида бы гордилась.
— Ты её помнишь?
— Смутно. Она была странная — тихая, замкнутая. Всегда одна. Но добрая. Очень добрая.
Вероника смотрела на дом. Свежая краска, белые наличники, цветы под окнами.
Два года назад она стояла в своей московской квартире и думала, что потеряла всё. Мужа, семью, веру в людей.
А оказалось — нашла.
Нашла себя. Нашла любовь. Нашла дом — даже два.
Но главное — нашла понимание. Что жизнь не заканчивается, когда рушится привычное. Она просто начинается заново. Иначе.
Вечером они с Геннадием сидели на крыльце. Он держал её руку, она смотрела на звёзды.
— Счастлива? — спросил он.
— Да. Очень.
— Я тоже.
Они молчали. Где-то вдалеке лаяла собака, шелестели листья. Было тихо, тепло, хорошо.
Вероника закрыла глаза и улыбнулась.
Всё было правильно.
Наконец-то — правильно.