Есть в Голливуде особый вид звездного света – не ослепительный, не сжигающий, а рассеянный, похожий на тот, что пробивается сквозь жалюзи в дымном баре на окраине Лос-Анджелеса. Это свет, отбрасывающий длинные, искаженные тени, в которых прячутся сомнения, усталость и сломанные идеалы. Именно в этом свете когда-то явился миру Брюс Уиллис, и именно его отсутствие в его поздних фильмах превратило некогда харизматичного антигероя в призрака, блуждающего по прямолинейным сюжетам низкобюджетных боевиков.
Парадокс Уиллиса – это парадокс амплуа, навязанного вопреки природному дару. Мы привыкли видеть в нем «крутого парня», того самого Джона Макклейна, который босиком и в окровавленной майке побеждает террористов в небоскребе «Накатоми Плаза». Но что, если наша коллективная память нас обманывает? Что, если «Крепкий орешек» – это не гимн неуязвимости, а, напротив, реквием по уязвимости? Герой Уиллиса в этой картине – не запрограммированный на победу терминатор, а измотанный, напуганный, ссорящийся с женой полицейский, который оказался не в том месте и не в то время. Он кричит от боли, он паникует, он использует подручные средства, а не арсенал спецназа. Он выживает не потому, что он сильнее, а потому, что он хитрее и, в каком-то смысле, отчаяннее своих врагов. Он – последний человек в ситуации, где все остальные либо марионетки, либо монстры.
Чтобы понять феномен Уиллиса и траекторию его творческого падения, необходимо совершить путешествие вглубь жанровой матрицы голливудского кино, к истокам, где берут начало две мощные, но противоположные реки – вестерн и нуар. Классический боевик, каким мы его знаем по фильмам с Арнольдом Шварценеггером или Сильвестром Сталлоне 80-х, – это прямой потомок вестерна. Это мир черно-белой морали, где герой – рыцарь в сияющих доспехах (или с накачанными бицепсами), без страха и упрека, олицетворение Света, сражающегося с силами Тьмы. Его неуязвимость – не просто сюжетный ход, это мифологическая константа. Он – Супермен, чья сила гарантирует торжество справедливости. Зритель в таких фильмах не переживает за героя, он наслаждается зрелищем его непобедимости.
Нуар, рожденный в послевоенной Америке, – его абсолютный антипод. Это мир серых тонов, размытой морали и фатализма. Герой нуара – не рыцарь, а, в лучшем случае, уставший детектив, а в худшем – мелкий жулик или обыватель, попавший в жернова судьбы. Он не борется со Злом как абстракцией; он пытается выжить в паутине обстоятельств, коррупции и собственных слабостей. Он уязвим физически и морально. Он ошибается, его бьют, его предают, и далеко не всегда он выходит победителем. Его оружие – не мускулы, а ирония, скепсис и упрямство. Зритель нуара сопереживает герою именно потому, что не уверен в его победе. Он видит в нем отражение собственных страхов и неуверенности.
Именно в эту вторую, теневую реку и вошел Брюс Уиллис, причем сделал это не по своей воле, а благодаря символическому «переданию эстафеты». Как верно замечено в одном нашем старом тексте, «Крепкий орешек» – это не столько боевик, сколько нео-нуар, переосмысление классического детектива. Его сюжетная ДНК восходит к фильму «Детектив» (1968) с Фрэнком Синатрой. Замена детектива Джо Леланда на офицера Джона Макклейна – это скорее косметическая операция, адаптация под запросы эпохи MTV. Но суть осталась прежней: обычный человек против системы насилия. Даже мимолетное символическое пересечение Уиллиса и Синатры в фильме «Первый смертный грех» (1980) читается как ритуал посвящения: король нуара уходит, давая дорогу новому принцу, еще не знающему о своем наследстве.
Уиллис – актер не героического, а человеческого склада. Его магнетизм не в идеальной улыбке или гигантской физической силе, а в узнаваемой, бытовой, «соседской» харизме. Он – тот самый «парень из соседнего двора», с которым можно выпить пива. Эта аутентичность делала его идеальным для нуарного пространства. Вспомним его лучшие, самые запоминающиеся роли, те, что стали частью культурного кода:
· Джо Хэлленбек в «Последнем бойскауте» – это не супергерой, а сломленный, спившийся бывший звезда футбола, который плюнул на все и влачит жалкое существование телохранителя. Его возрождение – это не триумф силы, а медленное, мучительное возвращение к самому себе через боль и унижение.
· Буч Кулидж в «Криминальном чтиве» Квентина Тарантино – это боксер, который не хочет поддаваться и оказывается в абсурдной, кровавой ситуации. Его спасение – это череда случайностей, а его главная добыча – не победа, а сентиментальные часы его отца.
· Джеймс Коул в «Двенадцати обезьянах» Терри Гиллиама – это и вовсе трагическая фигура, психически нездоровый человек, чья правда никому не нужна. Он не спасает мир; он становится его жертвой, разменной монетой в петле времени.
· Малькольм Кроу в «Шестом чувстве» – успешный психолог, который сам является призраком, не осознающим своей смерти. Его сила не в физическом превосходстве, а в эмпатии, которая в итоге приводит его к осознанию собственной трагедии.
· Джон Хартиган в «Городе грехов» Роберта Родригеса и Фрэнка Миллера – это, пожалуй, самая героическая из его нуарных ипостасей, но и здесь героизм его – это героизм самопожертвования. Больное сердце, изуродованное тело и непоколебимая, почти мазохистская преданность идее защиты невинных.
Во всех этих ролях Уиллис играет не силу, а слабость. Не уверенность, а сомнение. Не торжество, а выживание. Зритель верит ему, потому что видит в его глазах ту же усталость, тот же страх, ту же ярость, что мог бы испытывать сам. Он – проводник зрителя в адские миры, наш представитель в царстве хаоса.
Культурный водораздел между нуаром и боевиком был блестяще и мета-кинологически обыгран в фильме «Последний киногерой» (1993). Персонаж Арнольда Шварценеггера, настоящий сын боевика, попадает в «реальный мир» – который в контексте фильма является миром нуара. И там он слышит сакраментальную фразу: «Знаешь, в реальном мире иногда надо перезаряжать револьвер». Это ключевое отличие. В боевике патроны в обойме бесконечны, как и жизни героя. В нуаре ресурсы ограничены, и герой может пасть от первой же случайной пули. Уиллис по своей актерской природе – человек из мира, где револьвер нужно перезаряжать. Попытки вставить его в мир бесконечных патронов обречены на провал.
Именно это и произошло в его поздний карьерный период. Фильмы вроде «Брешь» или «Звездный рубеж» – это попытка натянуть на уставшее, немолодое тело смирительную рубашку архетипа «непобедимого героя». Но зритель отказывается верить. Он не готов видеть Уиллиса безупречным суперменом, потому что за десятилетия его карьеры он интуитивно усвоил: настоящий Брюс Уиллис – это тот, кто может проиграть. Когда же он играет персонажа, который заведомо выиграет, исчезает самое главное – драматическое напряжение, сопереживание. Его герой становится манекеном, а не личностью.
Показательна в этом смысле его роль в «Сиротском Бруклине». Пусть это и эпизод, но его частный детектив Фрэнк Минна – классический нуарный персонаж. Он не идеален, он связан с криминальным миром, и он погибает в самом начале, запуская сюжет. И эту роль никто не критикует. Она органична. Она правдива. Она – в его актерской ДНК.
Даже в, казалось бы, чистом боевике «Герой-одиночка» (1996) его Джон Смит/Томас Джефферсон Джонсон – не сверхчеловек. Он ветеран, травмированный войной, человек с темным прошлым, который пытается начать жизнь с чистого листа. Он уязвим эмоционально и физически, его победа – это победа упрямства и смекалки, а не безудержной силы.
Культурологический феномен «позднего Уиллиса» – это симптом более широкой болезни современного Голливуда: боязни сложности. Киноиндустрия, одержимая франшизами, сиквелами и предсказуемыми формулами, все чаще предлагает зрителю не живых персонажей, а функциональные единицы сюжета. В этой системе нет места для сомневающегося, уставшего, уязвимого героя нуара. Ему на смену пришел супергерой в костюме, чья неуязвимость гарантирована комиксом-первоисточником.
Брюс Уиллис стал заложником собственного раннего успеха. «Крепкий орешек» принес ему славу, но и навесил ярлык «актера боевиков», хотя сама суть той роли была анти-боевичной. Пытаясь воспроизвести коммерческий успех, студии и, возможно, он сам, начали тиражировать формулу, выхолащивая из нее содержание. Из персонажа убрали уязвимость, оставив лишь крутые реплики и стрельбу. Но без своего нуарного «теневого» компонента Уиллис терял свою магию.
Таким образом, путь от «Последнего бойскаута» до «Звездного рубежа» – это путь не просто творческого спада, а путь утраты идентичности. Это история о том, как актера заставили играть не свою роль в глобальном культурном спектакле. Настоящий Брюс Уиллис не пропал. Его просто заставили замолчать, заглушив светом прожекторов, предназначенных для другого типа героев.
Возможно, для того чтобы вернуть себе зрительскую любовь (или, точнее, чтобы зрительская любовь вновь обрела своего героя), Уиллису нужно не новое амплуа, а возвращение к старому. Не к «Крепкому орешку» как к бренду, а к «Крепкому орешку» как к сути – к истории об обычном человеке в нечеловеческих обстоятельствах. Ему нужно вернуться в тот рассеянный свет, что отбрасывает длинные тени, в мир нуара, криминальных драм и психологических триллеров. В мир, где револьверы нужно перезаряжать, а герои могут умирать, и именно поэтому их жизнь и их борьба что-то значат. Потому что в конечном счете Брюс Уиллис – это не последний супергерой. Он – последний бойскаут, уставший, потертый, но все еще не сломленный человек в мире, который ошибочно принял его за бога.