— Галька, ты погляди! Эта ведьма опять свои гнилушки мне под калитку намела! — Надежда Петровна, грузная, в застиранном халате, с остервенением пинала кучу прелых яблок тростью. Лицо её пошло багровыми пятнами, давление явно скакало.
Галя, соседка через дорогу, только вздохнула, вешая бельё:
— Надя, ну сколько можно? Она же сестра тебе. Родная кровь. Скорая у неё вчера была, говорят, давление за двести. Ты бы зашла, проведала...
— Не сестра она мне! — отрезала Надежда так, что трость звякнула о забор. — Змеюка подколодная! Я ей стакана воды не подам, даже если подыхать будет. Пусть ей Витенька с того света водичку носит!
Она плюнула в сторону соседского участка и, тяжело кряхтя, поплелась в дом.
За высоким забором, в густой тени старой груши, сидела Татьяна Петровна. Маленькая, сухая, похожая на нахохлившуюся птицу, она всё слышала. По морщинистой щеке катилась слеза. Ей было шестьдесят восемь. И она тоже ненавидела сестру. Но уже не с яростью, а как-то устало, по привычке, въевшейся в кожу за сорок лет.
Всё случилось в далёком семьдесят пятом. Надежде было двадцать, Татьяне — восемнадцать.
Надя собиралась замуж за Витю. Первый парень на деревне, гармонист, тракторист, кудрявый чуб, улыбка — солнце. Свадьба была назначена на осень. Надя уже платье сшила у портнихи в районе, тюль на фату достала по блату. Счастье распирало её так, что дышать было трудно. Она летала, а не ходила.
А потом был выпускной у Тани.
Надя свалилась с ангиной — температура под сорок, горло обложено. Осталась дома. А Витю родители послали: «Пригляди за младшенькой, чтоб не обидели городские».
Приглядел.
Утром Витя пришёл к Наде. Бледный, глаза в пол, руки трясутся.
— Надя, прости. Не будет свадьбы. Я Таню люблю. Мы... ну, в общем, так вышло. Я жениться на ней должен. Как честный человек.
Мир Нади рухнул не с грохотом, а в полной тишине. Она не кричала, не била посуду. Она просто умерла внутри. Окаменела.
Татьяна пряталась в бане три дня, боялась нос высунуть. Родители поседели за одну ночь. Позор в деревне смыть нельзя, слухи летят быстрее ветра. Витя и Таня расписались тихо, в сельсовете, без фаты и гармони. И уехали в райцентр, подальше от людских глаз.
Надя осталась. Замуж она так и не вышла. Женихи были, но она смотрела на них сквозь призму того предательства и видела только ложь. Всю жизнь прожила с родителями, а потом одна в большом пустом доме. Стала злой, колючей, подозрительной бабой-ягой для местной детворы.
Через пять лет Витя разбился на мотоцикле. Пьяный был, не вписался в поворот. Татьяна осталась вдовой с маленьким сыном на руках. Вернулась в родительский дом — идти больше было некуда.
Надя встретила её молча. И на следующий день начала строить забор. Глухой, высокий, из горбыля. Она разделила участок пополам. Разделила колодец. Разделила жизнь.
Сорок лет они жили бок о бок. Окна их кухонь смотрели друг на друга, но они не видели друг друга.
Первые годы Татьяна пыталась наладить контакт. То пирогов напечёт, принесёт к калитке. То сына пришлёт позвать тётку на день рождения.
Надя выбрасывала пироги собакам на глазах у сестры. А племяннику говорила через дверь: «Нет у тебя тётки. Сирота ты».
— Иуда! — кричала она через забор, когда Татьяна пыталась заговорить. — Чтоб у тебя язык отсох! Увела жениха, жизнь мне сломала, а теперь добренькую строишь? Не прощу! До гробовой доски не прощу!
Татьяна перестала пытаться. Сын её вырос, уехал на заработки на север, там спился и сгинул. Татьяна осталась совсем одна. Как и Надя.
Две одинокие старухи в пустых домах, разделённых забором. Война перешла в партизанскую фазу. Надя кидала сорняки и гнилые помидоры на грядки сестры. Татьяна включала радио «Шансон» на полную громкость, когда Надя ложилась спать. Надя писала жалобы в сельсовет, что у Татьяны куры топчут её огород. Татьяна вызывала участкового, утверждая, что Надя ворует у неё дрова из поленницы.
Вся деревня сначала смеялась, потом привыкла. Это стало местной достопримечательностью: «Вон там живут сёстры-враги».
Этой зимой ударили страшные, лютые морозы. Снега намело по крыши. Электричество отключили — провода оборвало где-то в лесу.
Надежда Петровна проснулась ночью от холода. Газовый котёл, зависящий от электричества, погас. Дом выстывал стремительно. Она попыталась встать, чтобы растопить старую печку, и не смогла. Ноги отказали. Старая травма спины плюс переохлаждение.
Она лежала под тремя одеялами, в пальто, и чувствовала, как ледяной холод пробирается внутрь, сковывая сердце. Мобильник остался на кухне. Кричать сил не было, да и кто услышит через двойные рамы и завывание вьюги?
«Вот и всё, Надя, — подумала она, глядя в темный потолок. — Помрёшь тут одна, как собака. И найдут тебя только по весне, когда вонять начнёшь. Танька-то, небось, уехала к кому-нибудь, печка у неё не работает».
Прошли сутки. Воды не было — замёрзла в ведре. Хлеба не было. Надежда впала в полубредовое состояние. Ей снился Витя. Молодой, весёлый, с гармошкой. Он протягивал ей руку и звал танцевать на цветущем лугу.
Вдруг стук.
Стук в окно. Сначала тихий, потом настойчивый, дробный. Потом звон разбитого стекла в сенях. Кто-то лез в дом.
Надежда хотела испугаться, но сил на страх не осталось.
В комнату, шатаясь, вошла Татьяна. В валенках, в огромной пуховой шали крест-накрест, с фонариком в руке. Она дышала тяжело, с хрипом.
— Надька! Ты живая? — крикнула она, светя фонариком по углам.
Надежда только моргнула.
Татьяна увидела её, лежащую под горой тряпья. Бросилась к кровати. Схватила за руку.
— Господи, ледяная вся! Дура старая, чего молчала?!
Татьяна, которая сама еле ходила из-за артрита, начала действовать. Откуда только силы взялись.
Она растопила печь-голландку, которой Надя не пользовалась лет двадцать. Нашла в шкафчике спирт, растерла сестре ноги, укутала их в свою шаль. Принесла горячий куриный бульон в термосе (у неё плита была от газового баллона, работала).
Она возилась с ней два дня. Меняла грелки, кормила с ложечки, выносила судно. Сама спала тут же, на стуле, укрывшись тулупом.
Надя смотрела на неё и плакала. Слёзы текли по вискам в подушку, она не вытирала их.
— Танька... — прошептала она на третий день, когда голос вернулся. — Зачем ты пришла? Я же тебя ненавижу. Ты мне всю жизнь сломала.
Татьяна села на край кровати. Руки её, узловатые, тёмные от работы, дрожали, расплёскивая бульон в кружке.
— Да я знаю. Я тоже тебя ненавижу, Надь. Всю жизнь ненавидела. За то, что ты правильная такая, святая. За то, что Витя, когда пьяный приходил, всегда твоё имя звал, а не моё. За то, что я перед тобой виновата.
Она помолчала, глядя на огонь в печи.
— Но ты же сестра моя. Кровь. Не могу я дать тебе замёрзнуть. Мы с тобой две дуры, Надь. Жизнь прошла, а мы всё делим мужика, которого черви сорок лет назад съели.
Они помирились. Странным, корявым, стариковским миром.
Забор не снесли — сил не было. Но калитку между участками, заколоченную сорок лет назад, прорубили.
Надежда Петровна, оклемавшись, стала ходить к Татьяне смотреть сериалы — у той телевизор был больше. Татьяна носила Надежде свои знаменитые пироги с капустой.
Впервые за сорок лет в их домах звучала не ругань, а смех. Тихий, дребезжащий старческий смех.
— А помнишь, как мы в детстве на речку бегали? — спрашивала Надя, прихлёбывая чай с блюдечка.
— Помню, — улыбалась Таня беззубым ртом. — Ты мне тогда косу остригла, пока я спала. Вредительница.
— Потому что ты ябеда была! Мамке всё рассказывала!
Это счастье длилось ровно три месяца.
Весной, когда сошёл снег и зацвела та самая груша у забора, Татьяна Петровна умерла во сне. Сердце остановилось.
Надежда нашла её утром, когда пришла звать пить кофе. Она сидела у остывшего тела сестры и гладила её холодную руку, ту самую, что растирала ей ноги зимой.
— Ну вот, Танька. Ушла. Оставила меня. Опять ты первая. Опять ты хитрее всех.
На похоронах Надежда не плакала. Она стояла сухая и чёрная, как обугленное дерево после пожара. Ей было невыносимо больно. Не от того, что сестра умерла. А от того, что у них было всего три месяца. Три месяца нормальной жизни вместо сорока лет.
Они украли друг у друга жизнь. Своей гордыней, своей принципиальностью, своей обидой. Они могли бы растить детей вместе. Могли бы поддерживать друг друга в горе. Могли бы быть семьёй. А выбрали быть врагами.
Надежда Петровна прожила ещё полгода. Она угасла быстро, словно из неё вынули стержень, на котором держалась её злость и сила.
Дом Татьяны наследники продали дачникам. Забор снесли в первый же день. Теперь там один большой участок. Новые хозяева вырубили старую грушу, которая помнила их молодыми, и посадили газон.
И никто из них не знает, что здесь, на этой земле, шла самая долгая и самая бессмысленная война в истории человечества.