Лето 2000 года выдалось жарким. Восьмилетняя Алина задыхалась в пыльном городе, и поездка в село, где вырос её отец, казалась настоящим спасением.
Она обожала всё здесь: густую, холодную даже в полдень траву, усыпанную алмазами росы, по которой можно было бегать босиком; терпкий запах смородины и, конечно, крыжовник. Крупный, прозрачный, с золотистыми прожилками. Она могла есть его горстями, пока тупая сладкая боль в животе не валила её с ног.
В тот день солнце катилось к закату, вытягивая длинные тени от заборов. Родители остались у бабушки (маминой мамы) в соседней избе, а Алина, уставшая от беготни, пошла в дом родителей отца.
Дом был старым, крепким, пахнущим деревом и сухими травами. Дедушка, сухой и молчаливый старик, возился во дворе. А бабушки… отцовой матери Алина не знала. Она умерла, когда девочка была совсем крошкой. Говорили, от сердца.
В доме было тихо и душно. Алина умылась ледяной водой из рукомойника, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Родители должны были вернуться с минуты на минуту. Она прошла в свою комнату — маленькую, с тяжелыми половицами и огромным деревянным шкафом в углу, который всегда был заперт.
В комнате царил липкий, ватный полумрак. Воздух, казалось, загустел, не желая проходить в легкие. Алина хотела уже нырнуть под одеяло, как вдруг почувствовала это. Ледяной сквозняк, хотя все окна были закрыты. И взгляд.
Он уперся ей прямо между лопаток, тяжелый, почти осязаемый.
Сердце пропустило удар и ухнуло вниз. Алина медленно, цепенея от страха, обернулась.
В проеме двери, на границе света и тьмы, стояла Она.
Старуха. Её силуэт едва освещала тусклая лампочка в коридоре, вырывая из мрака лишь детали. Длинная, до пят, ночная сорочка грязно-белого цвета. Поверх неё — странная, нелепая, ярко-зеленая шерстяная юбка. Лица было почти не разобрать, но Алина видела глаза — черные провалы, в которых не было ни зрачков, ни белков.
Старуха молчала. Тишина была такой плотной, что закладывало уши. Затем рука призрака медленно, с хрустом несуществующих суставов, поднялась. Крючковатые пальцы поманили девочку к себе.
— Иди сюда… — беззвучно, одними губами, но голос прозвучал прямо в голове у Алины, шелестящий, как сухая трава. — Иди ко мне, внученька…
Алина хотела закричать, но горло перехватило спазмом. Она зажмурилась изо всех сил, вжав голову в плечи, и только тогда из груди вырвался дикий, захлебывающийся вопль.
— Алина! Алина, что с тобой?!
Она открыла глаза. В комнату, толкаясь, вбегали отец, мать и дед. Коридор был пуст. Только старая лампочка мерно покачивалась, хотя сквозняка не было.
— Там… там была женщина! — заикаясь, лепетала Алина, трясясь всем телом. — В сорочке… в зелёной юбке… Она звала меня!
Отец с матерью переглянулись. Мать прижала дочь к себе, пытаясь успокоить. Но дед, услышав описание, вдруг побелел так, что стал похож на стену.
— Зелёная юбка? — переспросил он глухо. — Поверх сорочки?
Алина кивнула, уткнувшись носом в мамину кофту.
Дед молча вышел и через минуту вернулся с тяжелым альбомом в пыльном коленкоровом переплете. Он нервно листал пожелтевшие страницы, пока не ткнул пальцем в одну из фотографий. Старый снимок, на котором застыла толпа людей у деревенского дома.
— Смотри, — велел он Алине.
Девочка сквозь слезы взглянула на фото. Её взгляд метался по незнакомым лицам, пока не наткнулся на женщину на заднем ряду. Старуха в белой сорочке и той самой, невозможной, зеленой юбке. Она стояла особняком и смотрела прямо в объектив, и даже на старой фотографии её глаза казались пустыми.
— Это она, — выдохнула Алина, чувствуя, как холодеет кровь. — Это та тетя.
Дед тяжело опустился на табурет.
— Это моя жена. Твоя родная бабка, — сказал он, и в голосе его послышался страх, которого Алина раньше никогда не слышала. — Она померла, когда тебе год был. Ровно семь лет назад.
С того дня кошмар только начинался. Каждую ночь, ровно в полноть, Алина просыпалась от ледяного холода. Бабушка приходила снова. Она стояла то в углу, то в изголовье кровати. Иногда она просто смотрела, иногда шевелила губами, беззвучно произнося имя девочки. Однажды Алина увидела её склонившейся над спящим отцом, и старуха гладила его по волосам своей костлявой рукой.
Крики Алины будили всех. Нервы матери были на пределе. Отец осунулся и молчал. Дед, наконец, решился. Он уехал в районный центр, в единственную церковь, и поставил свечу за упокой души «новопреставленной рабы Божьей», имя которой боялся произносить вслух. А на следующий день в дом пришел священник.
Батюшка ходил по углам с кадилом, читал молитвы, кропил стены святой водой. Когда он дошел до запертого шкафа в комнате Алины, кадило в его руке дернулось, и дым повалил черный, едкий, словно горела не смола, а резина. Священник остановился и долго шептал что-то под нос.
— У неё было дело, которое она не завершила, — сказал он потом деду, вытирая пот со лба. — Сильная тоска по дому, по крови. Она не могла уйти, пока не увидит всех. А теперь… теперь Господь примет её. Молитесь.
В ту же ночь Алина спала как убитая. Ей приснилась бабушка в последний раз. Она стояла далеко, на пороге, уже не в доме, а в каком-то белом поле. Зеленой юбки на ней не было. Она махнула рукой, но не в манящем жесте, а словно прощаясь. Или предупреждая.
Утром Алина проснулась от яркого солнца. В комнате было тепло и спокойно. Дед сидел на кухне и пил чай. Увидев внучку, он кивнул на шкаф в её комнате:
— Открыли мы его вчера, с батюшкой. Пустой был. Совсем пустой.
Алина не поняла тогда, почему у деда дрожали руки. Но через много лет, вспоминая черные провалы глаз в зеленой юбке, она поняла одно: иногда пустота страшнее любого призрака. Ведь если в шкафу ничего не было, то за чем же тогда приходила её бабушка все эти ночи? Кого она искала в пустом углу, склонившись над спящим сыном? И самое главное — ушла ли она на самом деле?