Семь минут. Виктор ткнул пальцем в мой браслет и поморщился.
– Они опять отстают. Семь минут – это уже не погрешность, это издевательство.
Я посмотрела на часы. Потом на экран его телефона. Действительно – семь минут.
– Почини уже. Или выброси.
Он схватил портфель и вышел в коридор. Вертикальная складка между его бровей стала ещё глубже – она не разглаживалась уже лет десять. Каблуки застучали по паркету – резко, рублено, как всегда. Виктор даже дома ходил так, будто опаздывал на встречу.
– Я в Новосибирск, вернусь в пятницу. Не забудь про счета.
Дверь хлопнула. Я осталась стоять посреди квартиры, где каждая вещь стоила дорого и не значила ничего.
Эти часы папа подарил мне на свадьбу. Тридцать лет назад. Тогда они шли минута в минуту. Папа сам выверял механизм – три дня сидел над ними в своей мастерской, прежде чем вложить в бархатную коробочку.
«Береги, – сказал он тогда. – Хорошие часы показывают не время. Они показывают, как ты живёшь».
Я не поняла. Мне было двадцать два, я выходила замуж за перспективного парня, впереди была целая жизнь. Зачем вникать в папины странности?
Тридцать лет. И я ни разу не отдавала их в ремонт. Папа просил приносить только ему. А к папе я не ездила уже три года.
Виктор считал эти поездки потерей времени. Два часа на самолёте, потом час на автобусе – ради чего? Посидеть в пыльной мастерской, послушать тиканье? Можно позвонить.
Я и звонила. Раз в месяц. Иногда реже.
А теперь стояла в пустой квартире и смотрела на часы, которые отставали. Виктор улетел. Счета могут подождать.
Я достала телефон и купила билет.
***
Городок встретил меня так, будто я уехала вчера. Те же тополя вдоль главной улицы, тот же запах речной воды, та же табличка «Ремонт часов» над папиной мастерской – буквы выцвели, но читались.
Я толкнула дверь. Колокольчик звякнул.
Пахло машинным маслом и деревом. На полках стояли часы – старые, новые, настенные, карманные. Они тикали вразнобой, каждые в своём ритме, и от этого в мастерской было не шумно, а как-то мирно. Будто много голосов разговаривали, не перебивая друг друга.
Папа сидел за столом, склонившись над механизмом. На носу – лупа на ободке. Руки двигались медленно, точно. Каждый жест выверенный, без суеты.
Ему скоро восемьдесят. Пятьдесят лет он чинит часы. И ни разу, сколько я помню, не торопился.
– Зоя.
Он поднял голову. Снял лупу. Улыбнулся – так же медленно, как двигался.
– Папа.
Я подошла, обняла его. Он был теплый и пах табаком, хотя бросил курить лет десять назад. Наверное, этот запах впитался в стены, в мебель, в него самого.
– Три года, – сказал он.
Не упрёк. Просто факт.
– Три года, – повторила я.
Мы сели пить чай. Папа не спрашивал, почему я приехала. Он вообще редко спрашивал. Ждал, пока скажу сама.
Я молчала. Смотрела, как он наливает кипяток – тоже медленно, тонкой струйкой, чтобы не расплескать. В чашках дымился чай. Часы на стенах тикали.
И мне вдруг захотелось плакать. Не от грусти – от того, как тихо здесь было. Как непривычно тихо после жизни с Виктором, где каждая минута была расписана, где всё нужно было успеть, где я постоянно куда-то бежала, сама не зная куда.
– Я привезла часы, – сказала наконец. – Те, что ты подарил. Они отстают.
Папа кивнул. Я расстегнула браслет, положила часы на стол.
Он взял их бережно, как берут что-то живое. Поднёс к уху. Послушал. Посмотрел на циферблат. Снова послушал.
Минута прошла. Две.
– На сколько отстают? – спросил он.
– На семь минут.
Он кивнул. Положил часы на стол.
– Не возьму.
Я не поняла.
– Что значит – не возьмёшь?
– Идут правильно.
– Папа, они отстают. Я проверяла. По телефону, по интернету, по городским часам.
Он посмотрел на меня. Глаза спокойные, без насмешки.
– Я слышу механизм. Пружина в порядке. Баланс в порядке. Анкер в порядке. Часы идут правильно.
– Но...
– Это мир спешит.
Я замолчала.
Что-то шевельнулось в памяти. Далёкое, полузабытое.
***
Мне было лет восемь. Я сидела в углу мастерской, рисовала, пока папа работал. Вошёл мужчина – нервный, суетливый. Положил на стол карманные часы.
– Отстают, – сказал он. – Минуты на три каждый день. Почините.
Папа взял часы. Послушал. Осмотрел.
– Не возьму. Идут правильно.
Мужчина рассердился. Стал доказывать, что он проверял, что сверял, что точно отстают.
Папа покачал головой.
– Часы идут как надо. Это мир спешит.
Мужчина ушёл, хлопнув дверью. Я спросила:
– Пап, почему ты не починил? Он же заплатил бы.
Папа посмотрел на меня.
– Зоя, я чиню то, что сломано. А когда часы идут правильно – их не надо трогать. Даже если человеку кажется, что они отстают.
– Но ведь отстают?
– От чего? – спросил папа. – От городских часов? А кто сказал, что городские идут правильно?
Я не поняла. Мне было восемь. Я пожала плечами и вернулась к рисунку.
Прошло сорок четыре года. И только сейчас я начала понимать.
***
– Папа, – сказала я. – Это просто часы.
– Ничего не бывает просто.
Он отодвинул чашку. Встал. Подошёл к полке, снял с неё старые настенные часы с кукушкой.
– Вот эти чинил три раза. Маятник сбивался. Кукушка хрипела. Хозяйка каждый год приносила. А потом перестала.
– Сломались окончательно?
– Нет. Она умерла. Инфаркт. Пятьдесят три года ей было. Всю жизнь куда-то спешила. На работу, с работы, в магазин, к детям, от детей. Часы пыталась подогнать под себя – всё быстрее, быстрее. А они не хотели.
Он повесил часы обратно.
– Часы знают твой ритм, Зоя. Не ты подстраиваешься под них – они под тебя. Если они замедлились – значит, ты должна замедлиться.
– Это ненаучно.
– А я и не про науку.
Он вернулся к столу. Сел напротив.
– Ты бежишь уже тридцать лет. Я вижу. Плечи у тебя – посмотри сама – всё время приподняты. Как будто готова вскочить. Пальцы вон теребят край скатерти. Ты сейчас чай пила – три раза на телефон посмотрела.
Я хотела возразить. Но папа поднял руку.
– Я не упрекаю. Ты выбрала такую жизнь. Или она тебя выбрала. Неважно. Но часы твои идут правильно. Они показывают твой ритм. Не Викторов. Твой.
Я молчала.
Разница между мной и миром, в котором живёт Виктор. Между мной и жизнью, которую я вела столько лет.
– Почему именно семь?
– Не знаю, – сказал папа. – Это твоё число. У каждого своё.
Он взял часы со стола, протянул мне.
– Носи. И не сверяй с телефоном.
– Но я буду опаздывать.
– Куда?
Я открыла рот – и не нашла ответа. Куда я буду опаздывать? На работу, с которой ушла год назад? На встречи, которых у меня нет? К детям, которых мы с Виктором так и не родили, потому что всё было «не время»?
Куда я спешу?
Папа встал и ушёл в мастерскую. Через минуту оттуда донеслось тихое позвякивание инструментов. Он вернулся к работе.
А я сидела и смотрела на часы в своих руках.
***
Вечером я помогала папе в мастерской. Подавала инструменты, протирала стёкла, слушала тиканье. Он работал молча – только иногда говорил: «Пинцет» или «Лупу».
Мама умерла пять лет назад. Папа остался один в этом доме, с этой мастерской, с этими часами. Я приезжала на похороны. Потом ещё раз, через полгода. И всё.
Три года не была.
– Пап, – сказала я. – Тебе не одиноко?
Он поднял голову.
– У меня есть часы. Они разговаривают.
Я улыбнулась. Папины странности. Раньше они меня смущали. Виктор называл его чудаком. Сейчас мне хотелось слушать их снова и снова.
– Каждые часы – это чья-то жизнь, – сказал папа. – Вот эти, видишь, с боем? Принёс учитель из школы, лет двадцать назад. Он умер потом. А часы идут. Бьют каждый час. Я завожу их по вторникам.
– Зачем?
– Чтобы он не останавливался.
Я не стала спрашивать, что это значит. Кажется, я начала понимать и без объяснений.
***
Ночью я лежала в своей старой комнате. Обои те же – жёлтые, с васильками. Кровать та же. Даже запах тот же – сухой, чуть пыльный, родной.
И тишина.
Не полная тишина – часы в мастерской внизу всё равно тикали. Но это была другая тишина. Без сигналов уведомлений. Без гула холодильника с ледогенератором. Без далёкого шума машин за окном.
Я лежала и думала: когда я в последний раз так лежала? Просто лежала, без телефона, без списка дел, без мысли «надо успеть»?
Не помнила.
Столько лет – и не помнила.
Виктор позвонил вечером. Спросил, как долечу, всё ли в порядке. Я сказала – да. Он сказал – хорошо. Помолчали. Потом он сказал – ладно, мне ещё отчёты смотреть.
Отбой.
Тридцать лет мы разговаривали вот так. Коротко. По делу. Без пауз, потому что паузы – потеря времени.
Я повернулась на бок. Посмотрела на часы на тумбочке. Стрелки светились в темноте.
Отстают.
Нет, подумала я. Идут правильно. Это я отстала. От себя самой.
***
Утром папа делал блины. Медленно. Тесто вымешивал минут десять. Сковороду грел ещё пять. Каждый блин переворачивал, когда тот был готов – не раньше, не позже.
Я сидела и смотрела.
– Пап, ты всегда был таким?
– Каким?
– Неторопливым.
Он задумался.
– Нет. В молодости бегал. Как все. Потом перестал.
– Почему?
– Часы научили.
Он перевернул блин.
– Когда работаешь с механизмом – понимаешь: спешка убивает. Одно неловкое движение – и пружина лопнула. Или винт сорван. Или камень треснул. Часы не прощают суеты.
– А люди?
– Люди тоже. Только не сразу это замечают.
Он выложил блин на тарелку. Передо мной уже лежала стопка – пять штук. Я не заметила, как он их сделал.
– Ешь, – сказал папа. – Со сметаной. Как любишь.
Я не помнила, когда последний раз ела блины со сметаной. Виктор был на диете – и я вместе с ним. Виктор не любил сладкое – и я перестала. Виктор предпочитал завтракать в кафе у офиса – и я привыкла пить кофе на бегу.
Я откусила блин. Вкус детства.
И всё-таки заплакала.
***
Папа ничего не сказал. Просто сел рядом. Положил руку мне на плечо.
– Ничего, – сказал он. – Поплачь.
Я плакала и не могла остановиться. Всё, что копилось годами, выходило наружу. Не горе – что-то другое. Усталость. Обида. На себя, не на Виктора. На то, что бежала так долго и прибежала в никуда.
Когда слёзы кончились, папа встал и принёс полотенце.
– Лучше?
– Да.
Он кивнул.
– Теперь – чай.
***
После завтрака я вышла во двор. Маленький, заросший, с яблоней в углу. Мама здесь выращивала помидоры. Теперь только трава.
Я села на скамейку. Закрыла глаза. Солнце грело лицо.
Тишина.
Нет – не тишина. Птицы. Ветер. Где-то далеко – собака лает. Но всё это было мягким, негромким. Ненавязчивым.
Если бы я каждый день жила чуть медленнее – сколько бы всего заметила?
Рассвет за окном. Запах кофе. Как Виктор хмурится, читая новости. Как собственное отражение в зеркале меняется год за годом.
Я ничего не замечала. Некогда было.
Телефон зазвонил. Виктор.
– Ты когда обратно? Тут курьер приедет с документами, надо расписаться.
– Попроси соседку.
Пауза.
– Какую соседку? Ты что?
– Лидию Павловну. Из сорок второй. Я ей ключ оставила.
– Ты оставила ключ соседке?
Он говорил так, будто я совершила преступление.
– Виктор, – сказала я. – Я задержусь.
– На сколько?
– Не знаю.
Ещё одна пауза. Дольше.
– В смысле – не знаешь?
– В прямом. Пока не пойму кое-что.
– Что ты должна понять в этой дыре?
Я посмотрела на яблоню. На траву. На небо, по которому плыло одинокое облако.
– Который час на самом деле.
Виктор помолчал. Потом сказал – голос стал жёстче:
– Зоя, у меня нет времени на загадки. Когда ты вернёшься?
– Я перезвоню.
И нажала отбой.
***
Вечером мы с папой сидели в мастерской. Он показывал мне часы – разные, старинные, новые. Рассказывал их истории.
Вот эти – от капитана. Он плавал на танкере, обошёл весь мир. Часы побывали в Сингапуре, в Кейптауне, в Рио. Капитан умер на берегу, в своей квартире. Тихо, во сне. Часы остановились в ту же минуту.
А эти – от девочки. Ей было шестнадцать, когда она их принесла. Дедушкины. Дедушка погиб на войне, часы хранились в семье восемьдесят лет. Девочка хотела, чтобы они снова пошли. Папа чинил их неделю. Запустил. Девочка плакала, когда услышала тиканье.
– Она до сих пор приходит, – сказал папа. – Каждый год, девятого мая. Приносит часы на проверку. Ей уже сорок.
Я слушала и думала: у каждых часов – своя жизнь. Своя история. Свой ритм.
А у меня?
Какой у меня ритм? Тот, в котором я живу с Виктором – рваный, бешеный, без пауз? Или тот, который показывают мои часы – чуть медленнее?
– Пап, – сказала я. – Ты и правда веришь, что часы знают?
Он пожал плечами.
– Вера тут ни при чём. Я пятьдесят лет с ними работаю. Вижу.
– Что видишь?
– Связь. Часы и человек – они вместе. Долго носишь одни часы – они подстраиваются. Или ты под них. Это как… – он помолчал, подбирая слово, – как танец. Вдвоём.
Танец.
Мы с Виктором танцевали на свадьбе. Вальс. Он вёл – резко, уверенно. Я пыталась успеть за ним. Не получалось. Он злился.
Потом мы больше никогда не танцевали.
– Папа, – сказала я. – Мне пятьдесят два.
– Знаю.
– Мне кажется, я прожила чужую жизнь.
Он кивнул.
– Бывает.
– И что теперь?
– Теперь, – сказал он, – можно начать свою.
Я посмотрела на часы на своём запястье. Стрелки двигались – медленно, ровно, без спешки.
Отставание.
Или – моя жизнь?
***
Утром я встала рано. Вышла во двор. Солнце только поднималось – розовое, нежное. Яблоня стояла в тумане.
Я вдохнула – глубоко, полной грудью. Воздух пах землёй и травой.
В кармане зазвонил телефон. Я посмотрела на экран. Виктор.
Не ответила.
Потом перезвоню. Через час. Или завтра.
Я села на скамейку. Закрыла глаза.
Часы на руке тикали – тихо, ровно. В своём ритме. В моём ритме.
Где-то в доме проснулся папа. Загремел чайник. Скрипнула дверь мастерской.
А я сидела и слушала, как идёт время. Не спешила никуда.
Впервые за долгие годы.
В доме было зеркало – старое, в деревянной раме. Я подошла, посмотрела на себя.
И увидела складку между бровей. Вертикальную, глубокую. Как у Виктора.
Когда она появилась? Не помнила. Может, год назад. Может, десять.
Я подняла руку, коснулась пальцами лба. Складка не разглаживалась.
Столько лет я бежала рядом с ним. Торопилась, как он. Злилась, как он. Хмурилась, как он.
И стала им.
Нет.
Не стану.
Я отошла от зеркала. Вернулась на скамейку. Сняла часы с запястья, положила рядом.
Тиканье – тихое, ровное.
Семь минут.
Это не отставание. Это мой темп. Мой ритм. Моя жизнь.
И я больше не буду её подгонять.
***
Прошла неделя.
Я не вернулась в Москву. Каждый день просыпалась с мыслью: сегодня позвоню Виктору, скажу, что еду. И каждый день откладывала.
Вместо этого помогала папе в мастерской. Училась разбирать механизмы, смазывать шестерёнки, слушать, как тикает пружина. Руки у меня дрожали – отвыкли от тонкой работы. Но папа не торопил.
– Спокойно, – говорил он. – Часы подождут.
На третий день ко мне вернулась привычка теребить край одежды. Папа заметил.
– Пальцы, – сказал он. – Посмотри на свои пальцы.
Я посмотрела. Они сжимали ткань рубашки, мяли её, скручивали.
– Это от спешки, – сказал папа. – Тело помнит. Даже когда голова забыла.
Он взял мою руку, разжал пальцы.
– Положи на стол. Ладонями вниз. И посиди так.
Я сидела. Минуту, две, пять. Ладони на деревянной столешнице. Часы тикали.
И что-то внутри меня начало отпускать.
На четвёртый день приехала Лена. Папина соседка, подруга мамы ещё с молодости. Принесла банку варенья и свежий хлеб.
– Зоечка! – она обняла меня так крепко, что я охнула. – Какая ты стала! Совсем городская!
Мы пили чай на кухне. Лена рассказывала про городок – кто женился, кто развёлся, кто умер. Я слушала и удивлялась: раньше мне всё это казалось скучным, провинциальным. А теперь – живым.
– А ты надолго? – спросила Лена.
– Не знаю.
Она посмотрела на меня внимательно.
– Семён говорил – ты редко звонишь. Он скучает.
Я опустила глаза.
– Знаю.
– Он гордый, не покажет. Но я-то вижу.
Лена ушла. Я осталась сидеть над остывшим чаем.
Столько лет я была хорошей женой, хорошим работником, хорошим человеком. Я делала всё правильно. Всё, как положено.
И пропустила то, что по-настоящему важно.
Вечером я позвонила Виктору.
– Наконец-то, – сказал он вместо «привет». – Я думал, ты там без связи.
– Нет. Просто…
– Когда вылетаешь? Я могу заказать билеты.
Я молчала.
– Зоя?
– Виктор. Мне нужно ещё время.
Тишина. Потом – его голос, другой. Жёсткий.
– Сколько?
– Не знаю.
– Ты уже неделю там торчишь. Что происходит?
Я хотела объяснить. Про часы. Про ритм, который я потеряла. Но понимала: он не услышит. Виктор слышал только цифры, сроки, планы. Всё остальное для него было «потерей времени».
– Мне нужно разобраться кое в чём, – сказала я.
– В чём? В чём там разбираться? Твой отец – чудак, городишко – дыра, делать там нечего. Возвращайся.
– Нет.
Слово вырвалось само. Короткое. Твёрдое.
– Что значит – нет?
– То и значит. Нет. Пока не готова.
Он молчал. Я слышала его дыхание – тяжёлое, злое.
– Зоя, – сказал он наконец. – Ты понимаешь, что ведёшь себя странно? Может, тебе к врачу?
– Мне не нужен врач.
– Тогда объясни нормально, что с тобой.
Я закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.
– Виктор, все эти годы я жила в твоём ритме. Просыпалась, когда ты. Ела, что ты. Ходила, куда ты. И сейчас – впервые – я остановилась. И поняла, что не знаю, кто я без тебя.
Он хмыкнул.
– Это называется кризис среднего возраста. Пройдёт. Приезжай, выпьем вина, сходим куда-нибудь.
– Нет, – повторила я. – Не пройдёт. И я не приеду. Пока.
– Пока – это когда?
– Когда буду готова.
Он бросил трубку.
Я сидела в темноте и слушала тиканье часов. Сердце колотилось – быстро, рвано. Как будто я пробежала марафон.
Потом – успокоилось.
Всего несколько минут отставания, подумала я. А кажется – целая жизнь.
***
На пятый день я нашла в шкафу мамины фотографии.
Она была красивая – тёмные волосы, яркие глаза, улыбка широкая. На одной фотографии они с папой стояли у мастерской – молодые, счастливые. Папе там лет тридцать, маме – двадцать восемь.
Я показала папе.
– Помнишь?
Он взял карточку. Долго смотрел.
– Это был семьдесят восьмой. Только открыл мастерскую. Денег не было, клиентов не было. Мама говорила – брось эту дурь, иди на завод. А я не мог.
– Почему?
– Потому что это моё. Часы – это моё. Я это знал. И мама потом тоже поняла.
Он положил фотографию на стол.
– Она никогда меня не торопила, – сказал он. – Ни разу за пятьдесят три года. Ждала, когда закончу работу. Ждала, когда приду с прогулки. Ждала, когда наговорюсь с клиентами.
Он замолчал. Потом добавил:
– Это редкость. Человек, который умеет ждать.
Я подумала про Виктора. Он не умел ждать. Никогда. Даже секунда задержки – и он уже злился, хмурился, смотрел на часы.
– Пап, – сказала я. – Как вы с мамой это делали? Пятьдесят три года вместе – и не поубивали друг друга?
Он улыбнулся.
– Мы не спешили. Ни я, ни она. У нас был один ритм.
Один ритм.
У нас с Виктором ритмы разные. Всегда были разные. Но я всю жизнь пыталась подстроиться под него.
Потому что так положено. Потому что жена должна. Потому что компромисс.
А компромисс ли это – отказаться от себя?
***
На шестой день в мастерскую пришёл клиент.
Старик – даже старше папы. Сутулый, с палочкой, в пальто не по сезону. Принёс карманные часы на цепочке.
– Семён Ильич, – сказал он. – Встали. Третий день стоят.
Папа взял часы. Послушал. Открыл крышку, заглянул внутрь.
– Пружина полетела.
– Починишь?
– Попробую. Заходи через три дня.
Старик кивнул. Но не уходил. Стоял, мял в руках шапку.
– Это мои последние, – сказал он. – Больше нет. Все другие – продал, раздал. А эти – не могу.
– Почему?
– Жена подарила. На серебряную свадьбу. Пятьдесят лет назад.
Папа кивнул.
– Сделаю.
Старик ушёл. Я смотрела, как папа раскладывает инструменты, берёт лупу, склоняется над механизмом.
– Ты возьмёшь деньги?
– Возьму, – сказал папа. – Сколько сможет. Может, рублей двести.
– А работа сколько стоит?
– Тысячи три. Пружину заказывать, ставить. Но это неважно.
– Почему?
Он поднял голову.
– Потому что ему восемьдесят шесть. И жена умерла два года назад. И эти часы – всё, что у него осталось от неё.
Я молчала.
– Часы – это не механизм, Зоя, – сказал папа. – Это память. Это связь. Это то, что остаётся, когда человека уже нет.
Он вернулся к работе.
Я стояла и думала: у меня есть такие часы. Папины часы. Те, что отстают.
И когда папы не станет – они будут тикать. В моём ритме. Как будто он рядом.
***
На седьмой день я проснулась от тишины.
Лежала в кровати и слушала: ничего. Часы в мастерской не тикали.
Я встала, спустилась вниз.
Папа сидел за столом. Перед ним – часы старика. Крышка открыта, механизм виден.
– Не идут? – спросила я.
– Идут.
Он показал. Секундная стрелка двигалась – медленно, плавно.
– А почему тихо?
Папа улыбнулся.
– Потому что ты научилась слушать. Раньше для тебя тиканье было шумом. А теперь – молчанием.
Я не сразу поняла. А потом – поняла.
Раньше мой внутренний шум был таким громким, что заглушал всё вокруг. Теперь шум утих. И тиканье стало частью тишины.
– Иди завтракать, – сказал папа. – Блины стынут.
***
После завтрака я вышла во двор. Села на скамейку. Достала телефон.
Двадцать три пропущенных от Виктора. Шесть сообщений.
Первое: «Позвони».
Второе: «Что за игры?»
Третье: «Я серьёзно, Зоя».
Четвёртое: «Ладно, как хочешь».
Пятое: «Если не позвонишь до вечера – я прилечу сам».
Шестое: «Приеду завтра».
Я посмотрела на дату. Шестое сообщение – вчерашнее.
Значит, сегодня.
Я убрала телефон. Посмотрела на небо. Облака плыли медленно – белые, пушистые, равнодушные.
Пусть приезжает.
***
Виктор приехал к обеду.
Я услышала машину – такси остановилось у ворот. Хлопнула дверца. Шаги по гравию – резкие, быстрые.
Он вошёл во двор. Увидел меня на скамейке. Остановился.
– Зоя.
Вертикальная складка между бровей стала глубже. Губы сжаты. Глаза злые.
– Виктор.
Он подошёл. Сел рядом. Не обнял – он вообще редко обнимал.
– Что происходит?
– Ничего.
– Ты неделю не отвечаешь на звонки. Это – «ничего»?
Я молчала. Смотрела на яблоню. На траву. На часы на своём запястье.
– Я думаю, – сказала я.
– О чём?
– О нас.
Он хмыкнул.
– Что тут думать? Столько лет вместе. Всё нормально.
– Нет.
Он повернулся ко мне.
– Что – нет?
– Не нормально.
Я наконец посмотрела на него. На его лицо – красивое когда-то, а теперь – жёсткое, закрытое. На складку между бровей. На губы, которые не улыбались.
– Виктор, я тебя люблю. Любила. Не знаю. Но я не могу больше жить так, как мы живём.
– Как – так?
– Быстро. Без пауз. Без тишины. Без меня.
Он молчал. Я видела, как дёргается мышца на его скуле.
– Это из-за твоего отца? Он тебе что-то наговорил?
– Папа мне ничего не говорил. Папа просто живёт. Медленно. Спокойно. Так, как я хочу жить.
Виктор встал. Прошёлся по двору. Развернулся.
– Зоя, это глупости. Ты устала, тебе нужен отпуск. Поедем на море. На две недели. Куда хочешь.
– Нет.
Он остановился.
– Почему – нет?
– Потому что на море мы тоже будем спешить. Успеть на экскурсию, успеть на ужин, успеть загореть. Ты не умеешь по-другому.
– А ты, значит, умеешь?
– Учусь.
Он стоял и смотрел на меня. Я видела, что он не понимает. Искренне не понимает.
– Зоя, – сказал он. – Я прилетел сюда ради тебя. Бросил дела, отменил встречи. Что тебе ещё нужно?
– Время.
– Сколько?
– Сколько понадобится.
Он покачал головой.
– Я не буду ждать вечно.
– Знаю.
Мы молчали. Потом он развернулся и пошёл к воротам.
– Виктор, – окликнула я.
Он остановился. Не обернулся.
– Ты когда-нибудь замечал, что мои часы отстают?
– Что?
– Часы. Те, что папа подарил. Они отстают. Ты всегда злился.
Он обернулся.
– И что?
– Папа говорит – они идут правильно. Это мир спешит.
Виктор смотрел на меня, как на сумасшедшую.
– Зоя, это бред.
– Может быть.
Он ушёл. Калитка хлопнула. Машина уехала.
Я осталась сидеть на скамейке. Часы тикали на запястье – тихо, ровно, спокойно.
Всего несколько минут – а между нами теперь пропасть.
***
Вечером папа нашёл меня в мастерской. Я сидела среди часов и слушала, как они тикают – каждые в своём ритме, все вместе, вразнобой и мирно.
– Уехал? – спросил папа.
– Да.
– Вернётся?
– Не знаю.
Он сел рядом.
– Жалеешь?
Я подумала. Честно подумала.
– Нет. Странно, но – нет.
Папа кивнул.
– Значит, правильно.
Он взял мою руку. Посмотрел на часы.
– Идут?
– Идут.
– Правильно идут?
Я улыбнулась.
– Правильно.
Он погладил меня по голове – как в детстве. И ушёл к себе.
А я осталась сидеть. Слушать тиканье. Не спешить никуда.
Мир за окном нёсся куда-то – быстрый, шумный, бесконечный. А здесь, в маленькой мастерской, время шло иначе. Медленнее. Правильнее.
Семь минут.
Это не отставание.
Это моя жизнь.