Вышивка
Елена Сергеевна вышла на стойкую ремиссию в июне.
Врачи говорили — чудо. Она говорила — молитвы и хорошие лекарства. Алиса плакала в туалете клиники, чтобы мама не видела, а Тимур стоял в коридоре и делал вид, что проверяет телефон.
— Можно забирать, — сказал врач. — Дальше — амбулаторно. Раз в месяц на контроль, таблетки по расписанию, диета, покой. Если год продержится — будет жить.
— Сколько? — спросил Тимур.
— А кто знает? — Врач пожал плечами. — Десять лет. Двадцать. Всю жизнь. Тело у неё сильное, дух — тем более. Выздоравливают и не такие.
Тимур кивнул.
— Спасибо, — сказал он.
— Лекарства дорогие, — предупредил врач. — Сами знаете.
— Я знаю.
Он уже перевёл деньги на год вперёд.
Елена Сергеевна собирала вещи полчаса.
Помада, расчёска, халат, тапочки. Вышивка, которую она принесла с собой в первый день — неоконченный букет пионов.
— Я думала, здесь умру, — сказала она, складывая канву. — А теперь выхожу. И даже пионы не дошила.
— Дошьёшь дома, — сказала Алиса.
— Дома воздух другой, — сказала Елена Сергеевна. — Больничный — тяжёлый, пропитанный болезнями. А дома — лёгкий, яблоками пахнет.
— У меня яблони не растут.
— У соседей растут. В форточку залетает.
Алиса улыбнулась.
— Поехали, мама.
Они везли её в машине молча.
Тимур вёл аккуратно, не превышал, пропускал пешеходов. Алиса сидела сзади, держала мать за руку и смотрела в окно.
Елена Сергеевна смотрела на Тимура.
— Он всегда так медленно ездит? — спросила она шёпотом.
— Нет, — сказала Алиса. — Обычно — быстрее.
— А почему сейчас?
— Боится, что вас укачает.
Елена Сергеевна кивнула.
— Хороший у тебя муж, — сказала она. — Заботливый.
— Я знаю.
Дома пахло пылью и запустением.
Елена Сергеевна сидела на диване, обводила взглядом комнату. Фикус на подоконнике засох. На телевизоре — слой пыли. В раковине — немытая чашка, которую она оставила полгода назад.
— Запустили вы тут без меня, — сказала она.
— Я приходила каждую неделю, — сказала Алиса. — Убиралась.
— А фикус?
— Фикус не спасла.
— Эх вы, — Елена Сергеевна вздохнула. — Ничего без меня не можете.
Она встала, прошла на кухню, открыла холодильник.
— Пустой, — сказала она. — Совесть у вас есть?
— Мы привезём продукты, — сказал Тимур.
— Сама схожу. Я не инвалид.
— Вам нельзя тяжести.
— Мне нельзя волноваться, — отрезала Елена Сергеевна. — А ходить в магазин — не волнение, а физическая активность. Врач сказал — двигаться.
Она накинула пальто.
— Я быстро, — сказала она. — А вы пока чай поставьте.
И вышла.
Алиса смотрела на закрытую дверь.
— Она нас выставила, — сказала она.
— Да.
— Мы приехали заботиться о ней, а она нас выгнала в магазин.
— Да.
— И что нам теперь делать?
— Ждать, — сказал Тимур. — И пить чай.
Алиса посмотрела на него.
— Ты улыбаешься, — сказала она.
— Нет.
— Улыбаешься. Я вижу.
Он убрал улыбку.
— Она будет жить, — сказал он. — Это хорошо.
— Да, — сказала Алиса. — Это очень хорошо.
Елена Сергеевна вернулась через час.
С двумя полными пакетами, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, но довольная.
— Картошку взяла, — объявила она. — Морковку, лук, мясо на суп. И пирожные. Вы же сладкое любите?
— Я не ем сладкое, — сказал Тимур.
— Будешь, — сказала Елена Сергеевна. — Тебе надо поправляться. Худой ты какой.
Она поставила чайник.
— Садитесь за стол, — сказала она. — Я сейчас.
Алиса посмотрела на Тимура.
— Она тебя откармливает, — сказала она.
— Я заметил.
— Ты будешь сопротивляться?
— Бесполезно.
— Правильно, — сказала Елена Сергеевна, не оборачиваясь. — Всё бесполезно. Я упрямая.
Тимур сел за стол.
После чая Елена Сергеевна достала вышивку.
Не ту, с пионами — ту она отложила. Новую, на свежей канве, с едва намеченным рисунком.
— Что это? — спросила Алиса.
— Портрет, — сказала Елена Сергеевна.
— Чей?
— Твоего мужа.
Алиса замерла.
— Мама, зачем?
— Затем, что хочу. — Елена Сергеевна вдела нитку в иголку. — У меня дочка замужем за хорошим человеком, а фотографии в рамке мало. Фотография — это просто бумага. А вышивка — труд. Душа.
Тимур смотрел на канву.
— Я не умею позировать, — сказал он.
— И не надо, — сказала Елена Сергеевна. — Я по памяти.
Она сделала первый стежок.
— У вас нос прямой, — сказала она. — Это легко вышивать. А вот глаза сложные.
— Почему?
— Потому что у вас глаза не злые. А вы стараетесь казаться злым. Это трудно передать нитками.
Тимур молчал.
— Я не стараюсь казаться, — сказал он.
— Стараетесь. — Елена Сергеевна воткнула иглу. — Привычка. Но я вижу, какие они на самом деле.
— Какие?
— Усталые. — Она подняла голову. — И добрые.
Тимур смотрел на неё.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что. — Елена Сергеевна улыбнулась. — Это же вышивка, а не памятник при жизни. Скажете тоже — спасибо.
Алиса смотрела на них и молчала.
Вечером, когда они уезжали, Елена Сергеевна стояла в дверях.
— Приезжайте в субботу, — сказала она. — Я пирог испеку.
— Хорошо, — сказала Алиса.
— И ты, Тимур, приезжай.
— Приеду.
— И не смей отказываться от пирога. Я с яблоками пеку.
— Я не откажусь.
Она кивнула.
— Береги их, — сказала она Тимуру. — Моих девочек.
— Обязательно, — сказал он.
Они вышли в подъезд.
Лифт пах старым домом и котами. Алиса прислонилась к стене.
— У меня мама — сумасшедшая, — сказала она.
— Нормальная.
— Она будет вышивать тебя полгода.
— Пусть.
— И повесит в гостиной.
— Повесит.
— И все соседи будут приходить и смотреть на портрет моего мужа.
— Будут.
— Тебе не страшно?
— Нет, — сказал Тимур. — Мне приятно.
Алиса посмотрела на него.
— Ты меняешься, — сказала она.
— Старею.
— Хорошеешь.
Она поцеловала его в щёку.
Лифт приехал.
Мираслава
Фонд Мираславы открылся в сентябре.
«Право на выбор» — так называлась организация. Помощь женщинам в трудной жизненной ситуации. Кризисный центр, бесплатная юридическая консультация, психологическая поддержка.
Тимур увидел новость в телефоне утром, когда пил кофе.
— Мираслава открыла фонд, — сказал он.
Алиса взяла у него телефон, прочитала.
— Десять миллионов Северов перевёл, — сказала она. — Здесь написано.
— Я знаю. Он говорил.
— Зачем?
— Сказал — чтобы не думать по ночам.
Алиса смотрела на экран.
— Ты ей веришь? — спросила она.
— Кому?
— Мираславе. Что она искренне хочет помогать.
Тимур помолчал.
— Не знаю, — сказал он. — Я не умею читать чужие мысли. Но люди меняются.
— Ты веришь в это?
— Я в тебя поверил. — Он посмотрел на неё. — Значит, могу поверить в кого угодно.
Алиса улыбнулась.
— Дипломат, — сказала она.
— Нет. Просто честно.
Приглашение на открытие пришло через неделю.
Бежевый конверт, каллиграфический почерк, внутри — две строки:
«Тимур и Алиса.
Буду рада видеть вас среди гостей.
Мираслава».
— Поедем? — спросила Алиса.
— Нет.
— Почему?
— Не готов.
— Ты никогда не будешь готов.
— Знаю.
Она села рядом.
— Расскажи мне, — сказала она. — Что ты к ней чувствуешь?
Тимур молчал долго.
— Я не знаю, — сказал он. — Злость? Была. Теперь нет. Обиду? Тоже прошла. Осталось что-то другое.
— Что?
— Понимание. — Он смотрел на конверт. — Она делала то, что умела. Бороться. Кусаться. Защищаться. Другого оружия у неё не было.
— Ты её оправдываешь?
— Нет. Я просто понимаю.
Алиса взяла его руку.
— Тогда поедем, — сказала она. — Не ради неё. Ради себя.
— Я подумаю.
— Подумай.
Открытие было в «Астории».
Золотая лепнина, хрустальные люстры, официанты в белых перчатках. Женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах, журналисты с камерами.
Тимур стоял у колонны и сжимал в кармане ключи от машины.
— Ты напряжён, — сказала Алиса.
— Я в порядке.
— У тебя челюсть сведена.
— Это у меня лицо такое.
— Нет. Ты злишься.
— Я не злюсь. Я просто…
— Что?
— Я просто не люблю такие мероприятия.
Она взяла его под руку.
— Я с тобой.
— Я знаю.
Мираслава вышла к гостям в восемь.
Чёрное платье, минимум украшений, волосы убраны в гладкий пучок. Ничего от той женщины, которая год назад угрожала Алисе в больничном коридоре.
Она говорила о фонде. О женщинах, которые не знают, куда пойти. О помощи, которую некому оказать. О выборе, которого у многих нет.
Тимур слушал.
— Она не играет, — сказал он тихо.
— Откуда ты знаешь?
— Я видел, как она играет. В прошлом году, у неё дома. Это было другое.
— А это?
— Это правда.
Алиса смотрела на Мираславу.
— Она изменилась, — сказала она.
— Да.
— Люди меняются.
— Да.
— Ты тоже.
Тимур не ответил.
После выступления Мираслава подошла к ним.
Сама. Не через помощников, не через охрану. Подошла, остановилась в двух шагах.
— Спасибо, что пришли, — сказала она. — Я не думала, что вы приедете.
— Я тоже не думал, — сказал Тимур.
Она посмотрела на Алису.
— Я перед вами в долгу, — сказала Мираслава. — Я не могу его вернуть. Но я хочу, чтобы вы знали: я жалею.
— О чём? — спросила Алиса.
— Обо всём. — Мираслава опустила глаза. — О том, что пришла к вашей маме. О том, что пыталась вас сломать. О том, что была той, кем была.
Она помолчала.
— Я не прошу прощения, — сказала она. — Я не имею права. Я просто хочу, чтобы вы знали: я стала другой.
Алиса смотрела на неё.
— Я знаю, — сказала она.
Мираслава подняла голову.
— Правда?
— Правда. — Алиса кивнула. — И я вас прощаю.
Тишина.
Мираслава смотрела на неё. Глаза блестели.
— Спасибо, — сказала она. — Я не забуду.
Она развернулась и ушла в толпу гостей.
Тимур смотрел ей вслед.
— Ты правда её простила? — спросил он.
— Да.
— Легко?
— Нет. — Алиса взяла его под руку. — Но правильно.
Он посмотрел на неё.
— Ты удивительная, — сказал он.
— Я знаю, — сказала она. — Поехали домой. Валя ждёт.
Они вышли на улицу.
Осенний Петербург встречал мокрым снегом и ветром с Невы. Тимур расстегнул пальто, укрыл Алису полой.
— Замёрзнешь, — сказала она.
— Не замёрзну.
— Герой.
— Нет. Просто не люблю, когда ты мёрзнешь.
Она улыбнулась.
— Тимур.
— Мм?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что повёз меня туда. За то, что не сбежал. За то, что ты есть.
Он наклонился и поцеловал её.
Ветер стих. Снег перестал. Город замер.
— Поехали домой, — сказал он.
— Поехали.
продолжение следует...