Ветер на Ямале не дует — он режет. Он находит малейшую щель в одежде, пробирается под термобелье и напоминает, что человек здесь — не хозяин, а временное недоразумение. Если и есть где-то холод пострашнее Питерских пробирающих до костей ветров, то это Ямал.
Артемий Петрович Котов поправил запотевшие очки и потер ноющее колено.
— Петрович, гляньте! — голос Димы, аспиранта из Новосибирска, пробился сквозь гул дизельного генератора. — Лазерный сканер с ума сходит. Там пустота. Или наоборот — сверхплотность.
Котов тяжело вздохнул, отставил кружку с остывшим чаем, в котором плавали чаинки, похожие на утонувших мух, и подошел к мониторам. Они сидели в «балке» — утепленном вагончике посреди бескрайней белой пустыни, где-то в верховьях реки Юрибей.
— Дима, сколько раз я тебе говорил, — проворчал Виктор, вглядываясь в тепловую карту. — Мерзлота играет. Линзы льда, газовые карманы. Это тебе не учебник, тут хаос. Помнишь, как в 1900-м на Березовке нашли мамонта? Собаки мясо съели, пока экспедиция доехала. Природа не любит хранить секреты вечно.
— Да нет же, Артемий Петрович, смотрите контур. Это не мамонт. И не носорог. Слишком… изящно.
Котов прищурился. На экране, сквозь шумы, проступал силуэт. Это было похоже на свернувшегося в клубок эмбриона. Только размером с добрую овчарку. Длинный хвост, странный изгиб шеи.
— Собирайся, — коротко бросил Котов. — Идем бурить керн.
— В ночь? — удивился Дима. — Сейчас минус сорок, и пурга начинается.
— В ночь, Дмитрий. Потому что если мерзлота решила нам что-то показать, она может передумать к утру.
Снаружи мир был лишен цветов. Только оттенки серого и черного. Свет налобных фонарей выхватывал из тьмы край карьера — размытого оврага, где вечная мерзлота обнажила свои слои, как страницы гигантской книги, которую никто не читал миллионы лет.
Они спустились по обледенелому склону. Здесь пахло сырой глиной и чем-то неуловимым — запахом старого, залежавшегося времени.
Котов работал киркой осторожно. Он знал этот лед. Он помнил рассказы своего учителя, который еще в пятидесятых искал здесь следы легендарной Земли Санникова, а нашел лишь кости и лагерную пыль. История России, как и эта земля, слоями хранила трагедии. Но то, что лежало перед ними сейчас, было старше любой человеческой истории.
— Вот оно, — шепнул Дима.
Они расчистили стену. В глубине мутного, как бутылочное стекло, льда, лежало существо. Оно не было скелетом. Оно было целым. Перья — да, именно перья, слипшиеся, мокрые на вид — покрывали тело. Голова была поджата под крыло, словно птица просто уснула, спасаясь от холода.
— Дромеозаврид? — голос Димы дрогнул. — Троодон? Петрович, это же… это же меловой период. Шестьдесят пять миллионов лет. Он не может быть здесь. Ледникам максимум сто тысяч лет. Как он попал в плейстоцен?
— Переотложение, — машинально ответил Виктор, хотя сам не верил. — Река вымыла, потом снова замерзло.
— Нет, — Дима посветил фонариком. — Смотрите. Он не раздавлен. Он… свежий.
Виктор снял варежку и коснулся льда. Холод обжег пальцы. Ему показалось, или по поверхности льда прошла вибрация? Не от ветра. Изнутри.
— Вырезаем блок, — скомандовал он. — Тащим в модуль. Живо.
Внутри вагончика стало тесно. Глыбу льда, весившую килограммов восемьдесят, водрузили на брезент посреди комнаты. Тепло печки-буржуйки и работающего тепловентилятора начало делать свое дело. По “стеклу” потекли ручейки.
Дима бегал вокруг с камерой, что-то бормоча про Нобелевскую премию, про пересмотр теории эволюции, про то, что надо звонить в Москву по спутнику.
— Угомонись, — осадил его Котов, наливая себе коньяка в жестяную кружку. — Спутник не ловит из-за бури. Мы одни. Садись. Выпьем за… гостя.
Они сидели и смотрели, как тает время. Капала вода. Кап. Кап. Кап. Звук был гипнотическим.
— Знаете, Артемий Петрович, — тихо начал Дима, когда эйфория немного спала. — Я читал, что время не существует. Что все моменты — прошлое, будущее — существуют одновременно, просто мы идем по ним с фонариком сознания.
Котов усмехнулся, грея руки о кружку.
— В твоем возрасте, Дима, время кажется бесконечным ресурсом. А когда тебе под шестьдесят, ты понимаешь, что время — это не линия. Это вода. Она может течь, может замерзнуть, а может испариться. Вот этот парень, — он кивнул на глыбу, — заснул в теплом лесу, где папоротники были выше деревьев. А проснулся… то есть, попал сюда, к двум мужикам в вагончик посреди ледяного ада. Пока он тут лежал и ждал нашего появления погибли целые цивилизации, построились пирамиды, прошло тысячи войн. От миллиардов людей не осталось даже праха и все они поглощены и забыты временем навсегда... а этот лежит во льдах и всё ему не почем. Он ещё миллион лет может подождать, если нужно.
***
Утро на Ямале наступает неохотно, серым, больным рассветом.
Котов открыл глаза. Голова раскалывалась, во рту был привкус меди. Он лежал на полу, укрытый собственной курткой. Дима спал, сидя в углу, уронив голову на грудь.
В вагончике было холодно. Дизель заглох ночью. Буржуйка остыла.
Он с трудом поднялся, кряхтя от боли в суставах. Память возвращалась обрывками: золотой глаз, тепло под рукой, запах цветов.
Он посмотрел в центр комнаты.
На мокром брезенте, в луже грязной воды, лежала груда костей и мокрой органической кашицы. Перья, которые вчера казались яркими, превратились в серую слизь. Быстрое окисление. Мягкие ткани, пролежавшие в анабиозе миллионы лет, при контакте с современным воздухом и бактериями распались за считанные часы. Это был закон природы. Чудес не бывает. Энтропия всегда берет свое.
Дима зашевелился и открыл глаза.
— Петрович? — он ошалело огляделся, взгляд упал на останки. — Где оно? Оно сбежало?
— Оно ушло, Дима, — тихо сказал Виктор, поднимая с пола пустую бутылку коньяка, которую они даже не допили. — Туда, откуда пришло. В прошлое.
— Но я же видел! — Дима вскочил, подбегая к столу, где лежала камера. — Я снимал!
Его смартфон лежал в луже с водой и вряд ли ещё заработает.
Дима сел на стул, обхватив голову руками.
— Но я чувствовал его, Артемий Петрович. Это не могло быть глюком. Мы оба не могли видеть одно и то же. Нужно восстановить мои фотки с телефона. У нас будут доказательства невероятного?
— Фотки с телефона? Кто тебе поверит, что ты динозавра, жившего миллион лет во льду, фоткал? Скажут, фотошоп или нейросети. В наше время правда не имеет никакого значения. Красочная и яркая ложь — вот в это поверят. А у тебя что? Сырые кости от дохлой курицы?
Котов подошел к двери и толкнул ее. Морозный воздух, чистый и безжалостный, ворвался внутрь, выметая остатки запаха магнолий. Перед ними снова была белая пустыня.
— Знаешь, Дмитрий, — Котов надел очки и посмотрел на горизонт, где бледное солнце пыталось пробиться сквозь тучи. — Иногда история позволяет нам подглядеть в замочную скважину. Но она никогда не открывает дверь полностью. Мы живём во времена, когда лучше просто плыть по течению, а не пытаться забраться на водопад. Снесёт так, что мало не покажется.
— Но как же наука, новые открытия? Как же истина, которую должно знать человечество?
— Человечество завтра про твои кости забудет и опять будет часами пялится в Тик-Ток и ругаться из-за политических новостей. Человечеству плевать на великие открытия, когда каждый день они живут как на пороховой бочке и не знаю, что их ждёт завтра. Людей беспокоит поднятие цен на бензин и хлеб, а не сырые кости лежавшие во льду миллионы лет. Это удел мечтателей...
— А вы, Артемий Петрович, вы мечтатель?
— Мечтатель, Дима. Иначе сидел бы сейчас на диване и ругался в интернете на загнивающий запад и прочую мишуру...
Дмитрий впервые задумался над тем, что всем на всех давно уже плевать. Уж тем более на динозавров. И ему стало щемяще грустно...
Спасибо за внимание!