В Ростове-на-Дону есть жилой комплекс «Манхэттен». Рядом строят «Манхэттен 2.0». Представьте сцену: пожилая женщина торопится к соседке и говорит: «Зайду на минуту в бутик, потом на шопинг в салон, а вечером — домой, в Манхэттен».
Это не шутка. Это диагноз.
Закон как зеркало
С 1 марта 2026 года вступает в силу закон, принятый Государственной Думой: все вывески, указатели, таблички «открыто/закрыто», режим работы, навигация внутри зданий и на прилегающей территории — только на русском языке. Допускается дублирование, но основа — кириллица. Девелоперы больше не смогут называть жилые кварталы «Лондонами», «Парижами» и «Манхэттенами». Исключение сделано лишь для зарегистрированных товарных знаков — остальное обязано звучать по-русски.
Закон этот — не про запреты. Закон этот — про возвращение самоуважения. Визуальная среда перестаёт быть колонией чужих слов. Глаз наконец отдыхает: он видит своё.
Но визуальный ряд — лишь верхний слой.
Фон, который нас перекраивает
В «Пятёрочках», в сетевых супермаркетах, в торговых центрах фоновая музыка — сплошной англоязычный поток. Покупатель, стоящий в очереди к кассе, не вслушивается в слова. Но ритмика, интонации, эмоциональная окраска чужого языка въедается в подкорку. Это не нейтральный фон. Это ежедневная трансляция чужого культурного кода.
Особый разговор — избирательные участки. Место, где человек являет себя гражданином, где он голосует за будущее своей страны, должно звучать по-русски. Или — если регион национальный — на языке этого народа. Но не на английском. Однако до сих пор в программах «праздничного настроения» на участках соседствуют отечественные и зарубежные композиции. Формально — «для разнообразия». Фактически — знак равенства между своим и чужим там, где этого знака быть не должно.
Английский стал не языком международной дипломатии, а языком фона. Фона, который не освещает, а перекраивает.
Не просто слова: язык как матрица бытия
Язык — не упаковка мыслей. Язык — это способ видеть мир, чувствовать его, оценивать. Исследования севастопольских учёных показывают: русский и английский моделируют реальность принципиально по-разному.
Возьмём слово «тоска». Английское melancholy — уныние, подавленность, клинический оттенок. Русская «тоска» — сложный сплав ностальгии, светлой печали, чувства утраты, щемящей любви. Это состояние души, а не термин из справочника.
«Душа» против «soul». В английском soul — категория религиозная, духовная, отделённая от повседневности. В русском «душа» — это место боли и радости, щедрости и открытости. «Душа болит», «душа нараспашку», «положа руку на сердце». Человек, который замещает «душу» абстрактным soul, незаметно утрачивает привычку к глубине. Он перестаёт чувствовать то, что не имеет перевода.
«Родина» и «homeland». Для англоговорящего homeland — территория происхождения. Для русского «Родина» — культурное, историческое, почти родственное притяжение. Это нельзя перевести. Это можно только утратить — разучившись произносить.
«Общение» и «communication/community». Русское «общение» предполагает взаимопомощь, взаимопонимание, личные отношения, дар. Английское community — группа лиц, объединённых интересом, почти юридическая конструкция.
Исследователи подчёркивают: русский язык уделяет огромное внимание эмоциям, внутреннему миру, переживаниям. Английский — более прямолинеен, фактологичен, нейтрален. Это не хорошо и не плохо. Это разные цивилизационные коды.
Беда в том, что мы, сами того не замечая, меняем свой код на чужой. И когда это происходит системно, ежедневно, повсеместно — начинает меняться менталитет народа.
Симфония народов: Россия говорит на многих языках
Но Россия — не только русские. Россия — историческая родина десятков коренных народов, каждый из которых имеет право на своё слово в общем пространстве Отечества.
И здесь мы обязаны сделать важнейшее уточнение.
Защита русского языка не должна оборачиваться глухотой к языкам национальным. Напротив: только уважая младших, старший остаётся братом, а не господином. Татарстан, Башкортостан, Чувашия, Якутия, Северный Кавказ, Бурятия — у каждого региона есть не только право, но и священная обязанность звучать на языке своих предков.
В Казани вывески на татарском и русском — норма. В Уфе — на башкирском и русском. В Чебоксарах — на чувашском. В Саранске — на эрзянском и мокшанском. Это не уступка «нацменам». Это достоинство великой страны, которая помнит: её величие — в разнообразии, а не в унификации.
Но есть беда, общая для всех.
Под видом «глобализации» национальные языки вытесняются английским. Вместо «кибет» (магазин по-татарски) предприниматель пишет «shop». Вместо «ашханэ» (столовая) — «food court». Вместо «лавка» — «маркет». Английский становится не мостом между народами России, а катком, который равняет всех под безликую глобальную униформу.
Для татарского, башкирского, чеченского, якутского угроза страшнее, чем для русского. Русский хотя бы понятен всем гражданам. А английский не понятен никому, кроме узкого слоя, но занимает место, которое могло бы принадлежать языку этой земли.
Представьте село в Чувашии, где единственный магазин называется «Fresh Market». Не по-чувашски. Не по-русски. По-английски. Кто целевая аудитория этой вывески? Чувашская бабушка, которая говорит на родном языке? Или приезжий из Лондона, случайно забредший в чувашскую глубинку?
Абсурдность ситуации обнажает суть: мы внедряем чужое не для коммуникации, а для статуса. Чужим словом мы повышаем себе цену в собственных глазах. Но платим — своим.
Закон о кириллице — не «русский молот». Это общий щит. Татарский, башкирский, чувашский, якутский, осетинский, бурятский, мордовский, марийский — все они используют кириллицу. Укрепляя кириллическую письменность как основу визуальной среды России, мы защищаем и русский, и национальные языки. Это наш общий фундамент.
Где место иностранному языку?
Важно сказать прямо: иностранный язык не есть зло само по себе. Зло — его неуместность. Его бесконтрольная экспансия в сферы, где ему не место.
Английский — язык международной дипломатии, науки, межгосударственных переговоров. Для специалиста в области международных отношений владение английским — инструмент, такой же необходимый, как скальпель хирургу. Но скальпель не должен лежать на обеденном столе. Инструмент не должен становиться бытом.
Употребление иностранного языка оправдано и необходимо там, где идёт диалог с внешним миром. Но внутри народа, внутри страны, в повседневной жизни, в публичном пространстве, в воспитании детей, в работе избирательных участков — здесь иностранный язык не партнёр, а оккупант. Здесь он не помогает, а вытесняет. Не обогащает, а обедняет. Не соединяет, а разлучает человека с его почвой.
Специалист, работающий с иностранными партнёрами, должен знать языки партнёров. Это профессиональная необходимость. Но гражданин, пришедший в магазин, не должен расшифровывать ценник на неродном языке. Избиратель, пришедший на участок, не должен слушать песни на языке страны, которая сегодня ведёт против нас гибридную войну. Ребёнок, растущий в Татарстане, должен слышать татарскую речь, а не попсу на языке чужой культуры.
Разделение сфер — признак зрелости. Всё смешать — признак распада.
Родина начинается с имени
Название жилого комплекса «Манхэттен» в Ростове-на-Дону унизительно не потому, что оно английское. А потому, что оно ничьё. Оно не несёт памяти, не укореняет человека в месте, не рассказывает историю. Это ярлык с чужого плеча. Это добровольная колонизация собственного сознания.
Но представьте, если бы в Казани строили ЖК «Казан», в Уфе — «Агидель» (по имени реки Белой), в Чебоксарах — «Сурпан» (чувашский женский головной убор, символ красоты и традиции), в Махачкале — «Анжи» (в честь древнего города), в Якутске — «Туймаада» (по названию прекрасной долины), в Саранске — «Масторава» (по имени национального эпоса). Это были бы имена со смыслом. Имена, которые воспитывают вкус к своей земле. Которые говорят детям: ты не гость на этой земле. Ты её хозяин.
Мы не требуем отказа от национальных языков. Мы требуем возвращения подлинности. Для каждого народа — своей. Но подлинности, а не подделки под «глобальный стиль».
Судьба
Судьба русского народа и судьба народов России неразрывны. Когда мы говорим об опасности культурного разложения, мы говорим обо всех нас. Библейские пророчества о наказании через утрату языка и рассеяние относились к народу, который забыл своё призвание и уподобился окружающим. Этот урок — для всех, кто имеет уши слышать.
Разложение никогда не начинается с оружия. Оно начинается со слова. Когда своё слово перестаёт быть ценным — его место занимает чужое. Когда чужое становится нормой в быту — своё умирает в душе. Когда народ перестаёт слышать речь отцов — он перестаёт понимать, кто он и куда идёт.
Сегодня у нас есть шанс это остановить. Не запретами — достоинством. Не ксенофобией — любовью к своему. Не ненавистью к чужому — пониманием, что у всего есть своё место.
Закон о кириллице — стена, защищающая дом. Но дом должен быть обитаем. Его нужно наполнить жизнью, теплом, родным звучанием. На русском. На татарском. На башкирском. На чувашском. На якутском. На чеченском. На всех языках, которые звучали на этой земле до того, как глобальный рынок решил, что все должны говорить на одном.
Мы не против иностранного языка. Мы за то, чтобы каждый инструмент использовался по назначению. Международная дипломатия — да. Быт и душа — нет.
Потому что, если мы отдадим чужому языку душу — нам нечем будет защищать стены.