Профессиональный писатель отличается от непрофессионального не тем, что его призвание или вдохновение, или мастерство принципиально иного качества, а тем, что он ДОЛЖЕН писать. Профессионализм подразумевает доход и, соответственно, работодателя; профессионализм и является в данном случае главным стимулом. Такой писатель не может не писать не в силу графоманского задора, зачастую сильнее вдохновения влекущего непрофессионала, а в силу профессиональных обязательств.
Профессионализм в писательстве - палка о двух концах. С одной стороны, регулярные упражнения, если они еще и лежат на фундаменте таланта, безусловно способствуют усилению мастерства (не говоря уже о гармоничном чувстве удовлетворения от самореализации, подтвержденной чеком издателя). С другой стороны, рождается масса проходных вещей из-за того, что человек, может, и хотел бы промолчать, да просто не может себе этого позволить: контракты, конфликты, неоплаченные счета...
Это касается всех профессиональных писателей, даже таких, как многоуважаемый Томас Манн, седьмой том его десятитомника 1959-1960 гг. тому пример. Из девятнадцати рассказов особенного упоминания заслуживают лишь пара-тройка, некоторые вообще не оставляют о себе никаких воспомиманий, некоторые представляют из себя даже не рассказы, а репортажные зарисовки; некоторые сюжеты, вроде "Паяца", представляются несусветной глупостью. Объемная "Фьоренца" - скучнейшая чепуха, в которой, как в площадном преставлении, грубо противопоставляются две топорные "правды", служение Искусству и религиозное служение. "Gladius Dei" - туда же. Безусловно, мастерство Томаса Манна никуда не девается, даже когда он сочиняет ерунду, во всяком случае, его замечательная описательная способность. А вот мысли, мыслительной игры с образами, возможности диалога между писателем и читателем, то есть всего того, за что я особенно ценю этого автора, - очень мало. Разве что в "Тонио Крегере" удалось поболтать немного.
Он мне:
И тот - лишь кропатель, кто думает, что творя можно чувствовать. Всякий настоящий и искренний художник засмеется над этой ошибкой пачкунов - грустно, может быть, - но засмеется. Так как никогда не должно захватывать его то, о чем говорит, но лишь безразличным само по себе служить материалом для эстетического образа, создаваемого игрой равнодушного превосходства. Если вы слишком заинтересованы в том, что у вас есть сказать и чересчур тепло бьется при этом ваше сердце, будьте уверены в вашем полном фиаско. Вы будете напыщены, будете сентиментальны, нечто тяжеловесное, неуклюже серьезное, туманное, неироническое, бесцветное, скучное, пошлое возникнет под вашими руками и не ждет вас, в конце концов, ничего, кроме равнодушия людей, вашего разочарования и горя...
А я ему:
Действительно: "пиши пьяным, редактируй трезвым" - так-то оно будет вернее. Писать под воздействием чувства - здорово; выходит резво, вдохновенно; ощущения божественные. Но кто ж не видел черканных-перечерканных черновиков Пушкина, которого, как известно, "бес стихотворства" баловал, как никого.
Да и то, диалог вышел довольно вялый, быстро сошел на нет.
Пожалуй, единственная вещь в этом сборнике, написанная в подлинном духе и стиле Томаса Манна - это "Смерть в Венеции". Тут, как говорится, есть что покатать.Само название, оно уже как бы намекает: Венеция! там красота, <s>там леший бродит</s> гармония, это "гениальный город", его любит Константин Аркадьевич, туда молодожены ездят на медовый месяц, - и вдруг смерть. Ну это, знаете, как "живой труп", оксюморон.
И намек, конечно, не впустую, будет-будет нам в рассказе прекрасное снаружи гнилое внутри.
Вот главный герой. Ему слегка за пятьдесят - это подчеркивается. У него на этот момент уже все было: он презнаменитый писатель очень умных и талантливых книг, богат и даже особо пожалован личным дворянством. В общем, он вполне (само)доволен своей сложившейся и устоявшейся жизнью. И тут вдруг из-за одного мимолетного, случайного впечатления им овладевает "охота к перемене мест". Сразу не очень бьется с рассудительной зрелостью, но это еще сущие пустяки.
Поболтавшись туда-сюда, он прибивается к Венеции. Красоту Венеции затмевает вонь из каналов, душная жара, да к тому же еще и какая-то призрачная эпидемия, которую нигде не видно, но все только о ней и говорят; улицы пахнут дезинфекцией. Можно сказать даже, что красота лишь временами набегает, как тень, на это все безобразие. Посреди дурного самочувствия, неприятных ощущений, уродливых мыслей вспомнишь вдруг: ах, я в Венеции! вот же она, красота! - и опять обратно в смрад, духоту, суету.
В отеле на Лидо писатель встречает мальчика, подростка, прекрасного, как греческий бог. И наш знаменитый автор, почтенный человек, вдовец, отец взрослой замужней дочери совершает чудовищное нисхождение от чисто эстетического восхищения в самое пекло плотского вожделения. Он совершенно уподобляется тому старику, которого встретил по пути в Венецию и на которого тогда смотрел с отвращением - крашеный, со вставной челюстью, нелепо разряженный, изо всех сил пытающийся в молодой компании сойти за своего.
В общем, мы и раньше слыхали, "из какого сора растут стихи, не ведая стыда", но Томас Манн ставит вопрос более масштабный - он ставит вопрос о человеке-творце. Он говорит: вот Бог - сотворил совершенного мальчика, чистую красоту. А ты, человек-творец, что сотворил, вдохновившись ею? И вот это вот искусство, которое выходит из такого вот творца - оно точно "божественное", как нам о том усердно втирают всякие-разные? Перед ним точно надо падать ниц, напитываться, брать пример?..
Ответ дается не только рассказом "Смерть в Венеции", но и всем этим сборником; ответ однозначный.