На Ирине Ивановне лица не было. Она сидела в очереди к терапевту, крепко сжимая в руках сумку и мелко, часто дышала. На ней была старая дубленка, на воротнике которой давно не осталось ворса, только вытертая замша, блестящая на сгибах. Очередь терпеливо ждала. Кто-то негромко переговаривался, женщина напротив безуспешно пыталась прочитать рецепт и ворчала на непонятный почерк. Те, кто помоложе сидели в телефонах. А Ирина Ивановна смотрела в одну точку. Сил не было даже на то, чтобы разглядывать окружающих. Она думала.
Её сына звали Костя. Ему было тридцать семь лет. Когда она думала о нем, у нее начинал мелко подрагивать уголок глаза. Не специально, просто нервы уже не те, да и возраст. Костя родился с сильной желтушкой, но тогда никто ничего подозрительного не заподозрил. Полежал под лампой, да и выписали домой. Но держать голову малыш так и не начал, потом его мучали дистонические атаки. К четырем месяцам в карточке уже "красовался" диагноз ДЦП. И вот уже тридцать семь лет она крутится вокруг него, днем и ночью, без выходных и праздников, без отпусков и без надежды на лучшее.
Утром она подходит к его кровати и начинает свою нелегкую работу. Обмыть, побрить, переодеть. Включить телевизор. Все молча, слов благодарности или разговоров о погоде не будет. Он не может говорить. Он не может ничего. Он просто лежит и ждет. Ждет, когда она все сделает. Ждет, когда она перестанет стонать при каждом движении. Ждет, когда она уйдет.
Она переворачивает его. Раз, два. Подкладывает руку под спину, тянет на себя. У неё самой от этого движения темнеет в глазах, поясницу простреливает так, будто туда воткнули раскаленный прут. Но она делает. Потому что кроме нее некому.
Кормит его с ложки. Он ест медленно, давится. Творог крошится, падает на грудь. Она вытирает его тряпочкой, поправляет одеяло. Он смотрит на нее. Глаза у Кости светлые, почти прозрачные, и в них такая тоска, что хоть ложись и умирай прямо тут, у его кровати.
Вчера у неё сильно поднялось давление. Она лежала, боялась даже пошевелиться. Слышала, как за стеной Костя пытается дышать. Не зовет, а просто дышит. Громко, натужно. У него заложен нос, а сам он высморкаться не может. И она встала. Потому что надо. Потому что если она не встанет, кто? Встала, пошла, держась за стены, закапала ему нос. И только потом выпила свою таблетку.
Знаете, что самое страшное? Не то, что она устала. И не то, что он никогда не скажет ей спасибо. И даже не то, что уход уже нужен ей самой. Самое страшное это ее мысли. Ночью, когда лежишь и не спишь, потому что колено выкручивает, в пояснице стреляет, а сердце неровно колотится. И думаешь: господи, ну когда же это кончится. А потом ужасаешься этой мысли. И начинаешь мысленно просить прощения у темноты. А утром опять встаешь и несешь эту ношу дальше. Изо дня в день, из года в год.
Ведь это и есть та самая настоящая, без прикрас, жизнь. Это та самая околомедицинская история про то, как один человек рождается инвалидом, а второй становится им в процессе ухода за первым. И никто их не спрашивал, согласны ли они на такие роли.
На двери кабинета зажглась лампочка вызова. Но Ирина Ивановна так и не смогла подняться. Сердце бухнуло в последний раз и успокоилось навсегда. А дома её ждал сын.