Я стояла у окна и смотрела на серый двор. Руки дрожали. Слова дочери всё звучали в голове, будто заезженная пластинка.
– Мам, ну шестнадцать тысяч — это нормально. Даже много для тебя. Ты же одна живёшь.
Много. Для меня.
Тридцать три года я отработала на прядильной фабрике. Инженером-технологом. Вставала в пять утра, чтобы успеть к началу смены. Зимой — в темноте, летом — когда только розовеет за окном.
Ноги гудели к вечеру так, что разуться было мучением. Пальцы не разгибались от напряжения — бумаги, чертежи, расчёты.
А ещё я мать. Растила дочь одна.
Муж ушёл, когда Лене было три. Просто сказал: «Не моё». И исчез. Больше его не видела, алиментов не дождалась.
Зато научилась жить на одну зарплату, считать каждую копейку и улыбаться дочери, чтобы она не чувствовала себя обделённой.
Фабрика давала копейки. Но работа была стабильная, а это главное, когда у тебя ребёнок. Я не прыгала по местам, не искала лучшей доли. Боялась рисковать.
Вдруг уволят? Вдруг новая работа не сложится? И что тогда — Ленка без еды, без одежды?
Я помню, как покупала ей первые джинсы. Американские, настоящие. Продала золотые серёжки — последнее, что осталось от мамы. Ленка так светилась от счастья. Примеряла перед зеркалом, вертелась, смеялась.
А я смотрела на неё и думала: «Пусть у неё будет всё. Пусть она не чувствует, что мы бедные».
Я пропускала родительские собрания, потому что задерживалась на работе. Не ходила на её школьные концерты — смены не отпрашивались. Зато копила на репетитора по английскому. Чтобы Ленка поступила в институт, чтобы у неё была профессия.
Она поступила. В Москву. Я продала дачу — крохотный участок с покосившимся домиком, который достался от отца. Отправила деньги Ленке на первый взнос за общежитие, на учебники, на жизнь.
– Мам, не надо, я подработаю, — говорила она.
– Учись, дочка. Работать ещё успеешь.
Я работала за двоих. Брала сверхурочные, выходила по выходным. На фабрике шутили: «Галина, ты там не прописалась часом?» Я улыбалась и молчала. Зачем объяснять? У них семьи, мужья. А у меня — дочь в Москве, которой нужны деньги.
Потом Ленка вышла замуж. За хорошего парня, программиста. Они сняли квартиру, стали жить своей жизнью. Я радовалась. Навещала редко — билет дорогой, да и неудобно как-то. Молодым своё пространство нужно.
Зато звонила каждую неделю.
– Как дела, доченька?
– Всё хорошо, мам. Работы много, устаём.
– Ты береги себя. Отдыхай больше.
– Угу. Слушай, мне звонят, перезвоню позже.
Позже не перезванивала. Но я не обижалась. Понимала — у неё своя жизнь, карьера. Гордилась, что дочь выбилась в люди, что у неё всё получилось.
А потом грянул 2015 год. Фабрику закрыли. Просто взяли и закрыли — оборудование вывезли, ворота заварили. Нас всех выставили на улицу — инженеров, рабочих, бухгалтеров. Мне было пятьдесят шесть. Кому я нужна в таком возрасте?
Я искала работу полгода. Бегала по собеседованиям, отправляла резюме. Везде отказы. «Вы не подходите по возрасту». «Мы ищем более молодых специалистов». «Спасибо, мы вам перезвоним» — и тишина.
Устроилась уборщицей в школу. Мыла полы, протирала парты. Зарплата — десять тысяч. Но хоть что-то.
До пенсии дотянула через силу. Спина болела так, что разогнуться не могла. Колени распухали к вечеру. Руки в красных пятнах от химии. Но я терпела. Ещё чуть-чуть, думала. Ещё два года — и на пенсию.
Дожила.
Пенсию назначили шестнадцать тысяч. Я обрадовалась. Не богатство, конечно, но жить можно. Коммунальные заплачу, на еду останется, на таблетки. Давление скачет, сердце пошаливает — врачи говорят, возраст.
Ленка приехала в гости через месяц после моего выхода на пенсию. Привезла внука — Артёмке семь лет. Я накрыла стол, что смогла: салатик оливье, курицу запекла, торт купила. Половину пенсии потратила, но ведь дочь приехала! С внуком!
Сидели на кухне, пили чай. Артёмка носился по квартире, играл с моим старым телефоном. Ленка устало смотрела в окно.
– Мам, ты как? Справляешься?
– Справляюсь, доченька. Пенсию дали, живу.
– Сколько? — вдруг спросила она.
– Шестнадцать тысяч.
Она задумалась. Покрутила ложечку в чашке.
– Это нормально, мам. Даже много для тебя.
Я не сразу поняла, что услышала. Переспросила:
– Что?
– Ну, ты же одна живёшь. Коммуналка небольшая, квартира маленькая. Зачем тебе больше? Мы вот с Вовой вдвоём получаем, но и расходы другие. Ребёнок, кредит, машина. А тебе — шестнадцать достаточно. Даже хорошо.
Она сказала это спокойно. Как о погоде. Как о чём-то само собой разумеющемся.
Много для меня.
Я не нашлась, что ответить. Кивнула. Встала, начала убирать со стола. Руки тряслись, чашка чуть не выскользнула. Ленка не заметила. Листала телефон.
– Мам, а у тебя Wi-Fi какой? Что-то тормозит всё.
– Не знаю, дочка. Какой дали, такой.
– Надо бы поменять тариф. Сейчас быстрее есть.
– Мне и этого хватает.
– Ну как знаешь.
Она уехала на следующий день. Поцеловала меня на прощание, помахала рукой из окна такси. Артёмка кричал: «Бабушка, пока!» Я стояла у подъезда и махала в ответ.
А потом поднялась в квартиру и расплакалась.
Тридцать три года. Я отдала этой фабрике тридцать три года своей жизни. Поднималась в пять утра. Стояла у станков, когда ноги отекали так, что обувь снять не могла. Глотала слёзы, когда начальник орал за чужую ошибку. Молчала, когда премию забирали, потому что «кризис, понимаете, Галина Петровна».
Я растила дочь одна. Штопала её носки, когда денег на новые не было. Варила супы на неделю, чтобы растянуть продукты. Ходила в одной куртке десять лет, потому что Ленке нужно было в школу новое платье.
Я продала дачу, чтобы она училась в Москве. Продала золото матери, чтобы она ходила в приличной одежде. Работала на трёх работах, когда фабрика задерживала зарплату.
И вот итог. Шестнадцать тысяч рублей.
Много для меня.
Первые дни я просто злилась. Ходила по квартире, разговаривала сама с собой.
– Много, значит. Ага. На три тысячи я живу после коммуналки. Три тысячи на еду, лекарства, всё остальное. Это, видите ли, много.
Потом злость прошла. Осталась пустота.
Я пыталась понять Ленку. Честно пыталась. Она живёт в другом мире. У неё кредиты, ребёнок, карьера. Она считает деньги по-другому. Для неё шестнадцать тысяч — копейки. Может, она просто не подумала, как это прозвучит?
Но ведь подумала же сказать.
Я не писала ей. Ждала, что позвонит сама. Через неделю позвонила.
– Мам, привет. Как дела?
– Нормально.
– Что-то ты какая-то... грустная. Случилось что?
– Нет, всё хорошо.
– Точно? Ты не обиделась, что мы так быстро уехали? Просто у Вовы встреча была важная, не могли задержаться.
– Я не обиделась.
– Ну ладно. Мам, я побежала. Артёмка кричит что-то. Целую!
Она не помнила, что сказала. Или не считала это важным.
А я помнила. Каждое слово.
Я начала считать деньги. По-настоящему считать, до копейки. Завела тетрадку, записывала каждую трату. Коммуналка — пять тысяч. Лекарства — две. На еду оставалось девять тысяч. Триста рублей в день.
Я покупала самую дешёвую курицу. Брала помятые овощи на рынке — торговцы отдавали дешевле. Хлеб — чёрствый, со скидкой. Одежду не покупала вообще. На что? Старое донашивала.
Телефон сломался — не стала менять. Купила кнопочный за тысячу рублей. Ленка удивилась:
– Мам, ты что, совсем... ну, того? Давай я тебе телефон куплю нормальный.
– Не надо, мне и этого хватит.
– Странная ты. Ну ладно, как хочешь.
Она не купила. Я не просила.
Прошёл год. Мы созванивались раз в неделю. Коротко, по делу.
– Как дела?
– Нормально.
– Как здоровье?
– Держусь.
– Ну ладно, целую.
Она не приезжала. Я не звала.
Зимой я заболела. Грипп с осложнением, температура под сорок. Лежала дома одна, пила таблетки, которые были. К врачу не пошла — на что? Вызов платный, анализы платные. Переболею как-нибудь.
Переболела. Еле выжила, если честно. Но выжила.
Ленка узнала через месяц. Соседка ей позвонила — тётя Зина, которая за мной приглядывает.
– Мам! Почему не сказала, что болела?!
– Зачем тебя расстраивать? Ты всё равно не приедешь.
– Как это не приеду? Я бы... я бы...
– Что бы ты?
Она замолчала.
– Я бы денег перевела на лекарства.
– У меня есть деньги, Лена. Шестнадцать тысяч. Это ведь много для меня.
Тишина в трубке. Долгая-долгая тишина.
– Мам, я тогда... я не то хотела сказать.
– А что ты хотела сказать?
– Я... не знаю. Я не подумала. Прости.
Я повесила трубку.
Прошло ещё полгода. Мы не общались. Я не звонила, она не звонила.
Я жила одна. Привыкла. Утром просыпалась, варила себе кашу. Днём сидела на лавочке у подъезда с соседками. Вечером смотрела сериалы.
Тихая жизнь. Пустая.
Но тётя Зина как-то сказала мне:
– Галь, ты чего киснешь? Живи, пока живётся. У тебя пенсия есть, квартира, здоровье вроде держится. А дочка... она ещё поймёт. Когда сама постареет.
Может, и поймёт. А может, нет.
Я больше не жду, что Ленка изменится. Не жду, что она вдруг осознает, каково это — жить на шестнадцать тысяч после тридцати трёх лет работы. Не жду извинений.
Я просто живу. На свои деньги. На свою пенсию, которая «много для меня».
Покупаю себе иногда пирожное. Одно, самое дешёвое, но вкусное. Сижу на лавочке, ем его медленно, смотрю на двор. И думаю: «А ведь я смогла. Вырастила дочь, отработала свой срок, дожила до пенсии. Одна. Без мужа, без помощи».
Это дорогого стоит.
Тётя Зина права. Жить надо, пока живётся. Не ради дочери. Ради себя.
Ленка однажды поймёт или не поймёт. Это её дело.
А моё дело — сохранить в себе человека. Не озлобиться. Не стать жалкой старухой, которая вечно ноет про неблагодарных детей.
Я отработала тридцать три года. Получаю шестнадцать тысяч рублей пенсии. Живу одна.
И знаете что? Мне этого хватает. Не на роскошь, не на путешествия. Но на то, чтобы смотреть в зеркало и не стыдиться себя.
А это, наверное, и есть настоящее богатство.