Новый банк вонзился в небо небольшого города, как хрустальная игла — три этажа стекла и металла, вызывающе сияющих на фоне покосившихся деревянных домиков и облупленных пятиэтажек. Открытие стало событием: весь город говорил о массовом наборе персонала, и мечта устроиться туда свела с ума половину молодёжи.
Светлана Воронова стояла в очереди претендентов с папкой документов в руках и билетом счастья в сердце. Только что позади остался институт, в руках - диплом экономиста с отличием, а главное — связи: мама преподавала бухгалтерский учёт в техникуме, знала всех финансистов города. «Попробуй, Светочка, — говорила Анна Ивановна, — может, операционистом возьмут. И зарплата приличная, и на виду будешь, и кто знает — может, личную жизнь устроишь».
В фойе банка толпились претенденты на трудоустройство. Желающих оказалось в разы больше вакансий, но надежда теплилась в каждом сердце. Первый отбор прошёл жёстко — по документам отсеивали безжалостно. Светлана услышала свою фамилию в списке прошедших и почувствовала, как колени подгибаются от облегчения.
Второй этап проходил в компьютерном зале на втором этаже. Конкуренция сохранялась жесткая.
В этот момент в зал вошла женщина, от появления которой воцарилась тишина. Валентина Петровна Орлова, главный бухгалтер банка, была легендой местного финансового мира. Седые волосы, строго убранные в пучок, стальной взгляд за очками в тонкой оправе, костюм цвета мокрого асфальта. Говорили, что даже директор с ней церемонится — слишком ценен был её опыт и безупречная репутация.
Валентина Петровна начала практический тест. Светлана и еще одна девушка подошли к столу.
— Воронова, — сказала экзаменатор, — вы — раздражённый клиент. Требуйте, хамите, создавайте проблемы. Посмотрим, как ваша коллега справится.
Светлана растерялась. Хамить, требовать, создавать скандал — это было не в её характере. Она попыталась изобразить недовольство, но получалось неубедительно и неестественно.
— Простите, но у меня проблема с картой...
— Воронова! — перебила её Валентина Петровна. — Вы должны быть агрессивным клиентом, а не вежливым просителем.
— Я... я не умею хамить, — призналась Светлана.
В зале наступила тишина. Остальные претендентки переглянулись — признание в неумении играть роль агрессора выглядело, как провал.
Валентина Петровна сняла очки, протерла стёкла и внимательно посмотрела на Светлану.
— А теперь поменяйтесь ролями.
На этот раз Светлана работала операционистом, а её партнёрша изображала скандального клиента. И здесь проявился истинный характер девушки — терпеливая, вежливая, умеющая найти выход из любой ситуации, она мастерски погасила конфликт.
Затем пришлось выполнить практическое задание бухгалтера.
— Хорошо, — кивнула Валентина Петровна. — Воронова, останьтесь после теста.
Когда зал опустел, главный бухгалтер подошла к Светлане.
— Скажите честно: вы действительно не умеете хамить?
— Не умею. И не хочу учиться.
— Отлично. В банке достаточно людей, которые умеют играть любые роли. А вот настоящих, искренних — единицы. Вы будете работать в моём отделе, кабинет двести седьмой. Бухгалтером.
— Но я хотела операционистом...
— Хотели — это одно. А судьба — совсем другое. Завтра к восьми утра.
...
В это время на третьем этаже, в директорском кабинете с панорамными окнами, Михаил Андреевич Крылов размышлял о жизни. Сорок семь лет, миллионы на счетах, власть, респект — всё, о чём можно мечтать. И при этом — пустота в груди размером с футбольное поле.
Последние полгода всё чаще думалось о том, что пора бы остепениться. Встретить старость с женой, детьми, нормальной семьёй. Но где её найти, эту нормальность, когда вокруг одни охотницы за длинным рублём?
Телефонный звонок прервал размышления.
— Михаил Андреевич, по набору операционистов есть вопросы. Валентина Петровна отказалась участвовать в отборе тех кандидаток, которых вы рекомендовали...
— И правильно сделала, — перебил директор. — Пусть сама решает, кого брать. Я доверяю её профессионализму.
— Но как же ваши указания?..
— Мои указания отменяются. Валентина Петровна лучше знает, какие специалисты нужны банку.
Положив трубку, Крылов понял, что принял правильное решение.
Через неделю он спустился на второй этаж, чтобы переговорить с Валентиной Петровной о важном вопросе, заодно почувствовать атмосферу банка. Проходя мимо кабинета 207, заглянул внутрь — посмотреть на новых сотрудников.
За столом у окна сидела девушка, склонившаяся над документами. Профиль, освещённый утренним солнцем, показался знакомым. Она подняла голову, и Михаил Андреевич почувствовал, как кровь отливает от лица.
Эти глаза... Эта форма носа, даже манера отбрасывать волосы с лица — всё до боли знакомо. Словно из прошлого вышла и смотрит на него...
— Девушка, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — как вас зовут?
— Светлана Воронова, — ответила она, вставая из-за стола.
— Фамилию можете повторить?
— Воронова.
Крылов кивнул и поспешно ретировался. В кабинете, запершись на ключ, он схватил телефон и набрал номер кадровой службы.
— Немедленно принесите мне личное дело Вороновой Светланы!
Папка легла на стол через пять минут. Дрожащими руками директор раскрыл её и начал читать анкету. С каждой строчкой лицо его бледнело.
«Воронова Светлана Петровна, 19.. года рождения, место рождения — город Зареченск...»
Зареченск. Он не слышал этого названия двадцать три года, а теперь оно ударило как молния.
«Мать — Воронова Анна Ивановна...»
Анна. Аня. Анечка. Маленькая учительница математики из провинциального городка, которую он любил больше жизни двадцать три года назад.
Михаил Андреевич откинулся в кресле и закрыл глаза. Воспоминания хлынули потоком, словно прорвавшая плотина.
1990-й год, начало «лихих девяностых». Молодой, амбициозный, он приехал в Зареченск «прибирать к рукам» местный завод. Рейдерство тогда называлось красиво — «реструктуризацией». План был простой: обанкротить предприятие, скупить за копейки, перепродать в Москве.
И там, в этом забытом Богом городке, он встретил её. Анну Петровну Воронову, учительницу с огромными карими глазами и улыбкой, от которой мир становился добрее.
Их роман длился полгода — полгода, которые потом всю жизнь казались ему единственным по-настоящему прожитым временем. Он снял квартиру в центре Зареченска, забыл про московские дела, жил, как обычный человек, а не как хищник в костюме.
Анна была другой — честной, искренней, умеющей радоваться простым вещам. С ней он впервые понял, что такое настоящая близость — не физическая, а душевная. Они говорили обо всём — о книгах, фильмах, планах на будущее.
Он не лгал ей о своих делах, но и не рассказывал всей правды.
А потом всё рухнуло. Местные «авторитеты», почуявшие угрозу, поставили ему ультиматум: сутки на сборы, иначе — пуля в лоб. Пришлось срочно сворачиваться и уезжать в Москву.
— Я вернусь, — обещал он Ане на вокзале. — Подожди меня немного.
— Я буду ждать, — отвечала она сквозь слёзы.
Но он не вернулся. Москва затянула, дела закрутились, началась карьера. Сначала звонил каждый день, потом раз в неделю, потом реже. Она не жаловалась, не требовала, просто ждала.
А потом телефон в Зареченске молчал. Когда он решился приехать — через год — ему сказали, что Анна Ивановна уехала. Куда — никто не знал.
Он искал. Нанимал детективов, пробивал по всем базам данных. Но след потерялся. Словно она растворилась в воздухе.
И вот теперь, через двадцать три года, прошлое пришло к нему в лице взрослой дочери, о существовании которой он не подозревал.
Светлана... Светочка. Значит, Аня была беременна, когда он уехал. И молчала. Не сказала ни слова, не попросила о помощи.
В горле встал ком. Сколько лет Аня тянула всё одна? Как объясняла дочери отсутствие отца? Что говорила, когда девочка спрашивала про папу?
Михаил Андреевич поднялся и прошёл к окну. Внизу, в городском парке, играли дети. У одного из них он увидел знакомые черты — собственные, помолодевшие на четверть века.
В дверь постучали. Он обернулся — в кабинете стояла Валентина Петровна.
— Михаил Андреевич, — Валентина Петровна вошла в кабинет с деловым видом, — хотела обсудить с вамиряд вопросов.
— Валентина Петровна, — голос директора прозвучал хрипло, — скажите мне честно: вы знали?
— О чём, Михаил Андреевич?
— О Вороновой. О том, кто она.
Главный бухгалтер внимательно посмотрела на него. В её опытных глазах мелькнуло понимание.
— Я знала её мать. Анну Ивановну. Мы учились вместе в институте, потом переписывались. Знала, что у неё дочь растёт без отца. Но подробностей не расспрашивала — Аня была скрытной на эту тему.
— А теперь знаете?
— Теперь догадываюсь. Светлана очень на вас похожа, особенно профилем. И манера держаться та же — гордая, но не высокомерная.
Крылов опустился в кресло.
— Что мне делать, Валентина Петровна? Как ей сказать?
— А нужно ли говорить? Прошло столько лет...
— Нужно. Я должен. Хотя бы попытаться объяснить, почему не вернулся.
Валентина Петровна кивнула.
— Тогда поговорите с ней. Но осторожно. Девочка выросла без отца — это всегда травма. Не факт, что она захочет вас знать.
После её ухода Михаил Андреевич долго сидел, глядя в окно. Потом снял трубку и позвонил секретарше.
— Мария Васильевна, попросите Воронову из двести седьмого кабинета зайти ко мне.
— Светлана, зайдите к директору.
— Что-то случилось? Я что-то не так сделала?
—Я не в курсе.
...
Светлана поднималась, гадая, чего может хотеть от неё директор. В животе крутило от волнения — неужели уже увольняют?
Кабинет директора поразил размерами и роскошью. Панорамные окна, антикварная мебель, картины на стенах. За массивным столом сидел мужчина, который показался ей знакомым, хотя видела она его впервые.
— Садитесь, — Крылов указал на кресло напротив стола. — Как дела на новом месте?
— Хорошо, спасибо. Валентина Петровна очень внимательный наставник.
— Это правда. — Он помолчал, изучая её лицо. — Скажите, Светлана, вы из Зареченска?
— Родилась там, но мы переехали, когда я была совсем маленькой. А откуда вы знаете?
— Из анкеты. А помните ли вы что-нибудь из того времени?
Светлана нахмурилась. Странные вопросы для директора банка.
— Ничего не помню. Только мама что-то рассказывала.
Крылов встал и подошёл к окну, повернувшись к ней спиной.
— Светлана, я задам вам очень личный вопрос. Можете не отвечать, если не хотите. Рассказывала ли вам мама что-нибудь о вашем отце?
Девушка напряглась. Тема отца всегда была болезненной.
— Почему вы спрашиваете?
— Потому что... — Он развернулся и посмотрел ей в глаза. — Потому что я думаю, что знал вашу маму. Давно. Очень давно.
В кабинете повисла тишина. Светлана молча смотрела на директора, пытаясь понять, к чему он клонит.
— Анна Ивановна Воронова, учительница математики, — продолжил он тихо. — Карие глаза, короткая стрижка, родинка на левой щеке. Любила читать Булгакова и слушать Преснякова. Права?
Светлана побледнела.
— Откуда вы это знаете?
— Потому что я любил её. Двадцать три года назад. Любил так, как больше никого и никогда не любил.
Слова повисли в воздухе, как приговор. Светлана сидела, не в силах произнести ни звука.
— Я приехал тогда в Зареченск по работе, встретил вашу маму, мы... жили вместе полгода. А потом мне пришлось срочно уехать. Я обещал вернуться, но не вернулся.
— Вы... — Светлана с трудом выговорила слова. — Вы мой отец?
— Да.
Она закрыла лицо руками и заплакала — тихо, навзрыд, как плачут от горя, которое копилось годами.
— Все эти годы…, — всхлипывала она. —Все эти годы я думала, что мой отец умер или бросил нас. Мама говорила только: «Так бывает, доченька. Мужчины уходят, а женщины остаются». И всё.
Крылов протянул ей платок, но не решился подойти ближе.
— Я не знал, что ты родилась. Клянусь, не знал. Если бы знал — вернулся бы, несмотря ни на что.
— Не знали? — Светлана подняла на него заплаканные глаза. — А звонить? Писать? Искать?
— Искал. Нанимал детективов, пробивал по всем базам. Но след потерялся. Ваша мама очень хорошо спряталась.
— Она никого не хотела видеть из прошлого. Говорила, что надо начинать новую жизнь. Мы переехали сначала в один город, потом сюда. Она даже фамилию поменяла.
Они сидели в молчании, переваривая открывшуюся правду. За окном солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые тона.
— Расскажи о себе, — попросил Крылов. — О том, как росла, училась. О маме.
И Светлана рассказала. О том, как мать тянула всё одна — работала очень много, чтобы дать дочери хорошее образование. О том, как они жили в съёмных углах, экономили на всём, но никогда не жаловались. О том, как мама плакала ночами, думая, что дочь спит. О том, как Светлана училась на отлично, пытаясь оправдать материнские жертвы.
— В школе все думали, что я гордая, — говорила она сквозь слёзы. — А я просто не знала, что отвечать, когда спрашивали про папу. Выдумывала разные истории — то он военный в командировке, то геолог на Севере, то моряк в плавании.
Крылов слушал, и с каждым словом вина ложилась на сердце всё тяжелее. Вот она, цена его «большой жизни» — одинокая женщина, которая осталась с ребёнком на руках, и девочка, которая всё детство придумывала себе отца.
— А помнишь ли ты, — спросил он осторожно, — находила ли когда-нибудь у мамы фотографии? Письма?
Светлана задумалась.
— Один раз... Мне было лет десять. Искала в мамином комоде нитки, а нашла фотографию. Мужчина молодой, красивый. Я спросила: «Мама, кто это?» Она так побледнела, вырвала карточку из рук и порвала на мелкие кусочки. Сказала: «Никто. Прошлое должно оставаться в прошлом».
— Это был я? — тихо сказал Крылов.
— Вы...
— Мы снимались в Зареченском парке. Была осень, жёлтые листья. Аня сказала, что хочет запомнить этот день.
Светлана смотрела на него широко раскрытыми глазами.
— Значит, мама вас не забыла? Хранила фотографию, пока я не нашла её.
— Не знаю. Возможно. — Крылов подошёл к сейфу, достал оттуда старый бумажник, извлёк из него пожелтевший снимок. — А я хранил вот это.
На фотографии была молодая женщина с короткими тёмными волосами и лучистыми глазами. Она смеялась, прикрывая рот ладонью.
— Боже... — прошептала Светлана. — Мама. Какая же она была красивая.
— Самая красивая на свете. И самая добрая.
Они сидели в тишине, каждый думая о своём. Наконец, Светлана подняла голову.
— Что теперь? Что мне делать с этой правдой?
— Не знаю, — честно признался Крылов. — Я не имею права просить у тебя прощения за двадцать два года отсутствия. И не имею права требовать, чтобы ты признала меня отцом. Просто... я хочу, чтобы ты знала: я не бросал вас сознательно. И ни дня не прошло, чтобы я не думал о твоей маме.
— А искать нас перестали когда?
— Никогда не перестал. Последний раз детективы работали полгода назад.
Светлана встала, подошла к окну. Город внизу зажигал огни, превращаясь в россыпь бриллиантов на чёрном бархате ночи.
— Знаете, — сказала она, не оборачиваясь, — всю жизнь я завидовала однокурсницам, у которых были папы. Они рассказывали, как отцы учат их водить машину, помогают с делами, дают советы. А у меня была только мама. Прекрасная, сильная, но одинокая мама.
— Светлана...
— Дайте мне время. Мне нужно всё это переварить. И поговорить с мамой.
— Конечно. Сколько угодно времени.
Она взяла направилась к двери. На пороге обернулась.
Ничего не сказала. Дверь закрылась. Крылов остался один в огромном кабинете с панорамными окнами, дорогой мебелью и пустотой в душе размером с вселенную.
...
Домой Светлана ехала на автобусе. Ей нужно было подумать, собраться с мыслями перед разговором с матерью.
Анна Ивановна встретила дочь на пороге квартиры — маленькой двушки на окраине города, которую они снимали.
— Светочка, как дела на новом месте? Нравится?
— Мама, нам нужно поговорить.
Что-то в голосе дочери насторожило Анну Ивановну. Она отложила кухонные дела и прошла в гостиную.
— Что случилось?
Светлана села напротив матери, долго молчала, подбирая слова.
— Мама, сегодня я познакомилась с директором банка. Его зовут Михаил Андреевич Крылов.
Анна Петровна замерла. Лицо её стало белым, как бумага.
— Что ты сказала?
Чашка с чаем выпала из рук матери и разбилась о пол. Осколки разлетелись по комнате, но ни одна из женщин не обратила на это внимания.
— Он... он здесь? — прошептала Анна Ивановна.
— Здесь. И он искал тебя все эти годы.
Мать закрыла лицо руками и заплакала — так, как не плакала при дочери никогда. Сдержанная, сильная женщина рыдала, как маленькая девочка.
— Мама... — Светлана обняла её. — Почему ты молчала? Почему ему не сказала, что ждёшь ребёнка?
— Потому что... — Анна Петровна говорила сквозь слёзы, — потому что боялась. Он был не из нашего мира, понимаешь? Большой человек из Москвы, а я — провинциальная учительница. Думала, что если скажу про беременность, он останется из жалости. А мне не нужна была жалость.
— Но он любил тебя!
— Любил. Но любовь и жизнь — разные вещи. Я видела, как он рвётся обратно в свой мир. И решила отпустить.
— И мучилась все эти годы.
— Не мучилась. — Анна Ивановна подняла на дочь заплаканные глаза. — У меня была ты. Самое дорогое, что у меня есть.
Светлана крепче обняла мать.
— Мамочка, он до сих пор хранит твою фотографию. И говорит, что не было дня, чтобы он о тебе не думал.
— Не может быть...
— Может. Он постарел, но глаза остались те же. Добрые. И он плакал, когда понял, кто я.
— Что теперь будет? — спросила Анна Ивановна, вытирая слёзы.
— Не знаю, мама. Он не требует ничего, не давит. Просто хочет, чтобы мы знали правду.
— А ты... ты сердишься на меня за то, что молчала?
Светлана покачала головой.
— Нет. Я понимаю. Ты защищала меня и себя, как могла. Но теперь мне нужно время разобраться в себе. Всю жизнь у меня не было отца, а тут вдруг...
— А тут вдруг он оказался директором банка, где ты работаешь, — с горькой усмешкой добавила мать. – И почему я раньше не выяснила, как его зовут. Банкир из Москвы… Разве я могла подумать.
Анна Ивановна встала, прошлась по комнате.
— Светочка, он просил встречи? Хочет увидеться?
— Не просил. Сказал только, что никогда не переставал тебя искать. И что до сих пор любит.
Мать остановилась у окна, глядя на вечерние огни города.
— Двадцать три года... Мы оба изменились. Он стал большим начальником, а я — обычной преподавательницей техникума. О чём мы можем говорить?
— О том же, о чём говорили тогда. О Булгакове и Преснякове, — тихо сказала Светлана.
Анна Ивановна обернулась.
— Он помнит?
— Всё помнит. До мельчайших подробностей.
...
На следующий день Светлана пришла на работу раньше обычного. Весь вечер она думала о том, что скажет отцу, но слова так и не находились.
В половине девятого зазвонил внутренний телефон.
— Светлана, — услышала она знакомый голос, — зайдите ко мне, пожалуйста.
В директорском кабинете она застала отца у окна. Он выглядел усталым, постаревшим за одну ночь.
— Как мама? — спросил он, не оборачиваясь.
— Плакала. Долго. А потом мы разговаривали до утра.
— И что она сказала?
— Что боялась вас потерять, поэтому отпустила сама. И что до сих пор хранит ту фотографию — склеила скотчем и спрятала в книге.
Крылов наконец обернулся. Глаза его были красными.
— Светлана, я не прошу прощения — знаю, что не заслужил. И не претендую на место в твоей жизни. Но если ты позволишь, я хочу хотя бы попытаться наверстать упущенное. Помочь с образованием, работой, будущим...
— Не надо, — перебила его Светлана. — Мне не нужны деньги. Мне нужно другое.
— Что?
— Я хочу, чтобы вы увиделись с мамой. Поговорили с ней. Попытались понять.
Крылов кивнул.
— Да, я очень хочу этой встречи. Можно к вам прийти?
— Сегодня вечером мама будет дома.
...
В семь вечера Михаил Андреевич стоял у подъезда старого панельного дома с букетом белых роз в руках. Сердце билось, как в юности, ладони вспотели.
Дверь открыла Светлана.
— Проходите...
Анна Ивановна стояла посреди комнаты в простом синем платье, на щеках играл румянец от волнения. Двадцать три года изменили её — появились морщинки у глаз, седина в волосах, но она всё ещё была красива той особой красотой, которая идёт изнутри.
— Здравствуй, Аня, — сказал он тихо.
— Здравствуй, Миша.
Они стояли друг напротив друга, не решаясь сделать шаг навстречу. Двадцать три года пропасти лежали между ними.
— Цветы красивые, — сказала она.
— Помню, ты любила белые розы.
— До сих пор люблю.
Светлана поставила цветы в вазу и незаметно вышла из комнаты, оставив родителей наедине.
Они говорили до глубокой ночи — осторожно, бережно, словно обходя минное поле. Он рассказывал о своей жизни, о том, как искал их, о пустоте, которую пытался заполнить работой и деньгами. Она — о том, как растила дочь, как боролась с одиночеством, как каждый день думала о нём.
— Я не жалею, — сказала Анна Ивановна под конец. — Не жалею, что отпустила тебя тогда. Ты бы остался из долга, а не по любви.
— Ты ошибалась. Я остался бы по любви.
— Откуда мне было знать? Ты рвался в Москву.
— А теперь я готов остаться здесь. Навсегда.
Она посмотрела на него с удивлением.
— Что ты имеешь в виду?
— Банк в Москве может работать и без моего постоянного присутствия. А у меня здесь появилась семья. Дочь, которую нужно узнать. И женщина, которую я не переставал любить двадцать три года.
Анна Петровна молчала, перебирая пальцами край платья.
— Миша, мы уже не те люди, что были тогда...
— Нет, не те. Мы стали мудрее, опытнее. Может быть, теперь у нас больше шансов?
Она подняла на него глаза — те же карие, добрые глаза, которые он помнил все эти годы.
— Может быть.
...
Родители не спешили — слишком много было между ними недосказанного, слишком долго длилась разлука. Но каждый вечер отец приходил в гости, приносил цветы, помогал по хозяйству, рассказывал дочери о том времени, когда её не было.
А ещё он подарил Светлане то, чего у неё никогда не было — чувство защищённости, ощущение, что у неё есть сильное плечо, на которое можно опереться. Не деньги, не связи, не карьерные перспективы — просто отцовскую любовь, которой она не знала.
В банке Валентина Петровна получила статус заместителя директора. А Светлана обнаружила, что работа бухгалтера приносит ей большое удовлетворение. Цифры складывались в стройные системы, отчёты рассказывали историю банка, и в этом был особый смысл, понятный только посвящённым.
Новогодний корпоратив банка запомнился всем сотрудникам. Не роскошью — её хватало и в будние дни, — а атмосферой настоящего семейного праздника. Директор впервые пришёл не один, а с женой — скромной, элегантной дамой, которая всех очаровала простотой и искренностью. И которую многие знали.
— Анна Ивановна преподаёт в техникуме, — представлял её Михаил Андреевна. — Очень толковый специалист. Думаю, мы сможем привлечь её к работе с нашими молодыми кадрами.
Рядом с директорской парой стояла их дочь — Светлана, которая за полгода стала одним из лучших сотрудников отдела. Коллеги шептались: какая удивительная судьба, как красиво всё сложилось.
Конец.