Рассказ "7 дней"
Глава 1
Глава 5
— Все эти годы! Все эти годы, Оникс! Она меня обманывала. Просто пользовалась моим доверием и добротой! А я... я верила ей!
Я сидела на ступеньках пожарного выхода, опустив голову. Мой единственный слушатель, Оникс, отозвался не сразу. Из глубин моей старой, потертой кожаной сумки, лежащей рядом на ступеньке, донеслось шуршание, а затем его надменный голос.
— Феноменально! Просто феноменально, дорогая моя, что за все эти годы ты не удосужилась ни разу проверить бумажки. Ты подписывала отчеты, не глядя? Ты принимала её слова за истину в последней инстанции? Какая поразительная, я бы даже сказал, вопиющая беспечность.
Я обхватила колени руками, чувствуя, как по щеке ползет слеза.
— Да кто же знал, Оникс! Она же подруга моя. Мы с Никой вместе через такое прошли... Я верила ей, как самой себе!
— Ну, раз ты теперь всё знаешь, значит, можем оформлять протокол изъятия, — в голосе Оникса послышались деловые нотки. — Тянуть больше смысла нет. Связываюсь с Серафимой? Она заждалась вестей.
— Да подожди ты! Ведёшь себя как «энкавэдэшник» в довоенном периоде. Протоколы, изъятия... Тебе бы только галочку в своем журнале поставить. А я человека потеряла! Я должна узнать, почему она это сделала. Должна быть какая-то причина, понимаешь? Ника не могла просто так...
— Дело твоё, конечно. Но как по мне, так она виновна независимо от причин, побудивших её это сделать. Факты налицо: подлоги, присвоение чужого, системное вранье. Зачем копаться в мотивах, если результат — пепел?
— Я предпочитаю выслушать обвиняемую сторону, мой дорогой Оникс. Может быть, её шантажировали? Может быть, она попала в беду? — я сама понимала, как жалко звучат мои оправдания для Ники, но признать, что годы моей жизни были выстроены на фундаменте из лжи, было выше моих сил.
— Спорить не буду! — Оникс высунул из сумки кончик своего носа. — Делай что хочешь, только не забывай: тик-так, часики тикают. Ониксу спешить некуда. В отличие от тебя, «Мира-семидневка».
— Надо же, ты мне даже прозвище дал!
— Я вообще мастер по прозвищам. Профессия обязывает. У нас там, наверху, имена быстро стираются, остаются только сути. Вот был у меня один подопечный. Я даже имя его не запомнил. Зато прозвище его помню хорошо. «Каблук»!
— Ух ты! Он что, ходил на высоких каблуках?
— Нет, всё гораздо прозаичнее и печальнее. Просто всю свою жизнь он пытался залезть под женский каблук. Сначала под материнский, потом под каблук своей первой жены, затем — второй... Он не умел дышать без чужого давления. А когда пришло время выбирать — ну, ты понимаешь, стандартная процедура перехода — он так напугался! Бедняга просто зашелся в истерике. Видишь ли, все, кого он мог отправить на небо вместо себя, по странному стечению обстоятельств или по его же выбору, были женского пола. А он их страсть как боялся.
— И что в итоге? Кого он выбрал?
— Э, нет, прости, этого я сказать тебе не могу, — Оникс тут же спрятал нос обратно в сумку. — Конфиденциальность в нашей работе — превыше всего! Нарушу кодекс — Серафима меня превратит в пресс-папье на ближайшую сотню лет.
— Ага! Говорит тот, кто мне почти всё рассказал про этого самого «Каблука». Ты уже нарушил всё, что мог, товарищ херувим.
— Всё, да не всё! Учти, я в первую очередь твой инспектор. А потом уже друг — самую чуточку.
— Ах вот как ты заговорил! — я поднялась на ноги, отряхивая одежду. — Ну ладно, товарищ инспектор. Раз такое дело, раз уж мы перешли на официальный тон, колись, рассказывай всё, что ты знаешь про мою подругу Нику.
— Это ещё зачем? Спросишь у неё сама. Посмотришь в глаза, увидишь её ужимки. Не через розовые очки вашей «вечной дружбы», а по-настоящему. Кстати, самое время. Она уже поднимается на лифте и скоро будет в кабинете.
Я прислушалась. Двери лифта в конце коридора разошлись с тяжелым металлическим скрипом. Тишину офисного этажа сменил стук тонких каблуков по граниту. Громко хлопнула дверь нашего общего кабинета, и на мгновение всё снова стихло.
Я затянула шнурок рюкзака потуже и накинула его на плечи. Пора.
Когда я вошла, Ника стояла у своего стола, лихорадочно перебирая какие-то папки. Её золотистые волосы, обычно уложенные в идеальную прическу, сейчас слегка растрепались.
— Ника, ты уже вернулась? — спросила я, медленно закрывая за собой дверь.
Она вздрогнула и резко обернулась. В её глазах на мгновение вспыхнула тень испуга, которую она тут же замаскировала под маской деловой озабоченности.
— Ах, Мира! Да, заскочила буквально на минуту. Но я сейчас уезжаю. Ты прости, дорогая, надо в одно место съездить срочно. Это не по работе, личное. Совсем зашиваюсь. Отпустишь меня на сегодня?
Она схватила свою сумочку и попыталась прошмыгнуть мимо.
— Конечно, Ника, я ведь не начальница тебе, — я преградила ей путь. — Мы партнеры. Равные во всем, как ты всегда говорила.
Ника замерла. Её улыбка застыла на губах.
— Да, разумеется. Партнеры. К чему этот тон?
— Прежде чем ты уедешь, я хотела бы поговорить с тобой, — я прошла к своему столу и оперлась на него руками.
— Мира, я действительно очень спешу! Давай завтра? С утра попьем кофе и всё обсудим.
— Это не займет много времени.
Она медленно опустила сумку на стул.
— Хорошо. Я слушаю.
— Я тут посмотрела наши документы отчетные за последний квартал. И за прошлый год тоже. Посидела, посчитала там… сопоставила счета… Ника…
Глаза моей подруги заходили ходуном. Кажется, она уже догадывалась, к чему я клоню.
— Ты ничего не хочешь мне сказать? — тихо добавила я.
— Ах, да… — Ника вдруг заговорила очень быстро. — Там есть ошибки. Я знаю. Бухгалтерия в последнее время совсем расслабилась, я сама хотела тебе сказать. Наверное, какие-то сбои в программе или… или человеческий фактор. Я всё проверю, Мира, клянусь. Посмотрю каждую квитанцию, всё исправлю. Только позже, умоляю, мне нужно бежать, дело жизни и смерти!
Я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно оборвалось.
— Ника! — мой голос прозвенел, заставив её вздрогнуть. — Ошибки — это когда «чуть-чуть». В твоем случае это наглое, методичное воровство, Ника. Это не ошибка, это предательство. Злоупотребление моей добротой и абсолютным доверием. Ты лгала мне в лицо каждое утро, когда мы вместе строили планы на расширение. И сейчас продолжаешь это делать, глядя мне в глаза.
Ника побледнела так, что её кожа стала почти прозрачной. Она открыла рот, словно хотела что-то возразить, но слова застряли в горле. Внезапно она закрыла лицо руками. Она буквально рухнула на стул, и я увидела, как из глаз её начали просачиваться слезы.
— Да, Мира, прости… это действительно так! Я брала деньги. Я брала их все до последней копейки. Каждую кроху, которую удавалось спрятать от твоих глаз. Но это всё не для меня! Посмотри на меня — я хожу в том же пальто второй год, я не купила себе новую машину, я не ездила в отпуск! Это всё не мне!
Я стояла, не шевелясь. Гнев во мне начал смешиваться с горьким недоумением. В рюкзаке за спиной Оникс едва заметно шевельнулся, напоминая о своем присутствии, но молчал. Видимо, даже он решил, что сцена требует тишины.
— А для кого же? — спросила я. — Для тайного любовника? Для казино? Кому понадобились такие суммы ценой нашей дружбы?
— Племянница моя, Виктория… — Ника всхлипнула. — Ты, наверное, помнишь её. Она приезжала к нам в офис пару лет назад, на Рождество.
В моей памяти всплыл образ: маленькая девочка с огромными голубыми глазами и копной золотистых кудряшек. Она тогда бегала по коридору, смеялась и засыпала меня вопросами о том, как работают наши компьютеры. Она со своими кудряшками была похожа на маленькое солнышко.
— Да, помню, — ответила я уже намного мягче. — Заводная такая девочка… Очень живая.
— Это было раньше, — Ника подняла на меня полные боли глаза. — Это было до того, как ей поставили диагноз. Редкая, беспощадная дрянь, которая выедает человека изнутри. Сейчас она не встает с постели, и всё время спит. Но она всё еще борется за жизнь, хотя врачи говорят, что это чудо.
Я медленно опустилась на край стола. Картина, которая казалась такой простой пять минут назад начала стремительно усложняться.
— А что… врачи? — выдохнула я.
— Врачи делают всё возможное в рамках протокола. Но всё, что они могут сейчас — это поддерживать в ней жизнь. Но каждый день пребывания в той клинике стоит столько, сколько обычный человек зарабатывает за месяц. Когда ей станет лучше… если ей станет лучше… возможна операция за границей. Уникальная процедура. Но… это очень дорого. Мира, ты не представляешь, насколько это дорого! У родителей Вики нет таких денег.
— А вы не пробовали… сборы там… пожертвования? Еще что-нибудь…
— Мира, ты сейчас смеешься? Сборы? Мы пробовали. За полгода удалось собрать на неделю лечения. Это сущие гроши, капли в море. Сумма, которая нужна для клиники и самой операции — там намного больше. У меня не было времени ждать, пока добрые люди пожертвуют по рублю. У Вики нет этого времени. Каждый проигранный день приближает её к небу, а я… я не готова её отпускать!
Она снова зашлась в плаче.
Я замолчала, чувствуя, как внутри всё замерло. Слышать это было невыносимо. В моей памяти Виктория осталась той самой «живой искоркой» — ребенком, который не мог усидеть на месте ни секунды, чьи ладошки всегда были испачканы мелками или шоколадом. То, что рассказывала Ника сейчас, казалось каким-то дурным сценарием, который по ошибке подбросили не в ту жизнь. Это было вообще не про неё.
— Скажи, а тех денег, которые ты… — я запнулась, слово «украла» уже жгло язык, готовое сорваться, но я вовремя прикусила его, глядя на её дрожащие плечи, — ВЗЯЛА… Их хватит на операцию?
Ника подняла голову.
— Почти.
— Что значит — почти?
— Это значит, что я продам свою машину. И тогда… тогда хватит. До копейки. На саму операцию и на первый месяц реабилитации.
— Но почему ты не рассказывала мне об этом раньше? Мы ведь подруги, Ника! Мы столько лет вместе. Неужели ты думала, что я останусь в стороне? Что я не помогу?
— Да уж. Ты бы тогда сразу заподозрила неладное. А честным путём мне этих денег не достать, ты уж прости.
Я не знала, что сказать. Ника действительно поставила меня в невозможное, почти издевательское положение. Если бы она потратила эти деньги на бриллианты или виллу в Испании, всё было бы просто. Но как судить человека за любовь, доведенную до отчаяния?
— Я всё верну! — Ника вдруг подалась вперед, схватив меня за руку. — Обещаю тебе, Мира. Клянусь, чем угодно! Вот вылечу Вику, поставлю её на ноги, и я найду способ. Я буду работать на три ставки, я откажусь от своей доли в прибыли…
— Вернёшь? В какой жизни, Ника? Там такие суммы…
— Не знаю! Придумаю что-нибудь! Банк ограблю, клад найду, в лотерею выиграю… Всё верну, Мира, клянусь! Только… только не сообщай в полицию. Прошу тебя. Если меня сейчас закроют... Вике точно никто не поможет. Она просто… она не дождется. Пожалуйста!
Она снова закрыла лицо руками, и я услышала её тяжелое дыхание. В коридоре за дверью послышался смех сотрудников — кто-то из соседнего офиса обсуждал планы на вечер. Этот контраст между обыденной жизнью и той драмой, что разыгрывалась в нашем кабинете, был просто невыносимым.
— Ника, — сказала я серьезным тоном, положив руку на плечо подруги. — Посмотри на меня.
Она подняла голову. Я смотрела ей в глаза.
— Я не собираюсь никому ничего заявлять. Во всяком случае сейчас, пока твоей племяннице плохо. Но ты должна пообещать.
— Да, говори! Что угодно! Я сделаю всё, что скажешь.
— Когда всё это закончится… В смысле, когда твоя племянница будет жить так же, как её сверстники — бегать, играть, радоваться жизни. Когда она снова станет той солнечной девочкой, которую я помню… Обещай мне, что ты сделаешь всё, чтобы наш фонд продолжал свою работу. Не ради прибыли, не ради галочки. Чтобы он делал то, что должен делать — помогал другим людям. Тем, у кого нет такой тети, готовой ради них на преступление. Ты отдашь этому фонду всё свое время и все свои силы. Мы будем работать по-настоящему.
Ника смотрела на меня, и в её глазах медленно проступало понимание. Это была не просто сделка. Это был шанс на искупление, который я давала ей — и, возможно, самой себе.
— Я обещаю, Мира, — твердо сказала она. — Я буду грызть зубами землю, но сделаю всё. Сделаю даже больше, чем смогу. Я превращу наш фонд в нечто великое, клянусь тебе. Спасибо… спасибо, что поверила.
— Иди, Ника, — я кивнула на дверь. — Тебе нужно быть там. Деньги… мы решим этот вопрос позже. Сейчас важнее другое.
Она схватила свою сумку, быстро вытерла лицо платком и уже у двери обернулась. На её лице впервые за этот вечер промелькнуло что-то похожее на её прежнюю, теплую улыбку, хоть и бесконечно грустную.
— Беги, Ника, беги, — добавила я. — И передавай Виктории привет от меня. И обними её крепко-крепко. За нас двоих. И поцелуй! Скажи, что мы её ждем.
Ника кивнула и выскочила из кабинета. Я слышала, как её каблуки снова застучали по коридору. А я осталась одна в пустом кабинете. Хотя, нет – не совсем одна.
Я медленно опустилась в свое кресло.
— Оникс! — негромко позвала я. — Оникс! Ты слышишь меня, чешуйчатый ты мудрец?
В рюкзаке, брошенном на соседний стул, что-то завозилось. Послышался шорох, похожий на шелест бумаги, и приглушенное ворчание.
— Да-да, я тута! — из-за клапана сумки показалась сонная мордочка. Оникс смешно потирал лапкой глаза, которые в полумраке светились двумя янтарными угольками. — Чего шумишь? Дай существу отдохнуть, у меня, между прочим, метаболизм на этой планете работает с перебоями.
Я придвинула стул с рюкзаком поближе и заглянула ему прямо в глаза.
— Оникс, ты же всё это знал? Про племянницу Ники, про её болезнь. Ты ведь знал, правда?
Мой помощник замер, перестав чесаться. Он вылез из сумки целиком и уселся на её край, вытянув свои маленькие ножки.
— Разумеется, я знал, — ответил он совершенно спокойным тоном.
— А почему не сказал сразу? К чему всё это? Зачем ты заставил меня рыться в этих чертовых отчетах, подозревать лучшую подругу в корысти, ненавидеть её весь сегодняшний день? Зачем ты позволил мне довести её до этой истерики?
Оникс тяжело вздохнул и посмотрел на меня с искренним состраданием.
— Ну, во-первых, ты должна была всё это прогнать через себя. Эмоционально. А во-вторых, если тебе всё рассказывать заранее, ты так и не найдёшь себе замены.
Он демонстративно зевнул, обнажив ряд мелких острых зубов, и, не дожидаясь моего ответа, нырнул обратно в сумку. Через секунду оттуда уже доносилось мерное посапывание.
Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Больше я не пыталась разговаривать с Ониксом в этот день. Я продолжала переваривать полученную информацию, и от этого процесса мне становилось физически тошно.
Боже, а ведь у меня действительно были мысли отправить свою подругу вместо себя. В тот момент, когда я увидела украденные суммы, я подумала: «Вот она, идеальная кандидатка. Предательница, воровка, лгунья». Я уже почти видела, как Серафима забирает Нику, освобождая меня от этого проклятого контракта. И от этой мысли мне стало по-настоящему страшно.
Ника нужна своей племяннице. Она — единственная ниточка, которая удерживает Викторию на этом свете. Если бы я поддалась своему гневу и «сдала» подругу небесным инспекторам, маленькое солнце по имени Вика просто погасло бы. Кто, если не Ника, спасёт её?
***
Дорога домой пролетела как в тумане. Вечерний город за окном машины казался нарисованным — размытые огни, спешащие люди, бесконечные пробки. Я ехала и думала о том, как легко можно разрушить чью-то жизнь, просто следуя правилам и не зная правды.
Я приехала домой к вечеру, чувствуя себя абсолютно опустошенной. Мы с детьми поели почти в полной тишине. Обычно на кухне стоял невообразимый гвалт — рассказы о школе, споры из-за мультиков, смех. Но сегодня дети как будто понимали, что маме не до них. Они быстро убрали за собой тарелки и разошлись по комнатам заниматься своими делами.
Макса всё не было. Он прислал короткое сообщение: «Задерживаюсь с гостями. Встречаю делегацию, вожу их по ресторанам. Буду поздно, не жди». Мой муж вечно в разъездах со своими «арабами» и другими заморскими инвесторами, которых он опекал как родных детей. Иногда мне казалось, что мы живём с ним в разных измерениях.
Я прошла в гостиную и села на диван, не зажигая света. Херувим не показывал носа из своей сумки, брошенной в углу. Видимо, даже он понимал, что сейчас я хочу побыть одна. Просто побыть в одиночестве!
Минус один день. Время, которое раньше казалось бесконечным океаном, теперь утекало сквозь пальцы. А я ни на шаг не приблизилась к выполнению обещания, данного Серафиме. Я не нашла замену. Я просто запуталась еще сильнее.
Осталось шесть дней. Шесть, мать её, дней!
(завтра в 19:00 ч по Мск)