12 июля 1936 года из Челябинска ушло письмо. Писал его заключённый Верхнеуральского политизолятора, которого ещё недавно вся страна знала как Григория Зиновьева, хозяина Петрограда и главу Коминтерна. Писал он Сталину.
«Состояние мое совсем плохо, - сообщал он. - Я боюсь, что не доеду... И ещё, если смею просить: о семье своей, особенно о сыне. Вы знали его мальчиком» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 228. Л. 110).
15 июля начальник НКВД Ягода доложил о письме. Сталин переслал его членам Политбюро с короткой пометкой «для сведения». Просьба «позаботиться о сыне» пошла по инстанциям, и о сыне позаботились, но совсем не так, как просил отец.
В 1908 году в Женеве у четы Радомысльских родился мальчик. Назвали Стефаном. Отец его, Овсей-Гершен Радомысльский (он же Григорий Зиновьев), был в ту пору эмигрантом, жил на партийные деньги и ходил в учениках Ленина. Мать, Злата Ионовна Лилина, тоже занималась революционной деятельностью. Семья, прямо скажем, была не совсем обычная.
Кстати, о псевдониме. «Зиновьевым» Овсей-Гершен стал по прозвищу жены, которую в кругу близких звали «Зиной». Путаница имён, обычная для подпольщиков тех лет.
Девять лет Стефан рос в тихой Швейцарии, среди эмигрантских споров на кухне и бесконечных партийных собраний, на которых решались судьбы далёкой России.
3 апреля 1917 года он оказался в поезде, в котором Ленин ехал через Германию в Россию, и с ним тридцать два попутчика, включая Зиновьева, Лилину и бывшую жену Зиновьева Сарру Равич.
Стефану шёл десятый год, мальчик, надо думать, запомнил эту поездку на всю жизнь, хоть и вряд ли понимал, что едет в "пломбированном вагоне", который войдёт в историю целой страны.
На Финляндском вокзале в Петрограде отца встречала толпа с оркестром и красными знамёнами. Ленин поднялся на броневик и произнёс речь. Зиновьев стоял рядом, а девятилетний Стефан... хотя о нём в тот день никто и не вспомнил. Революционерам было не до детей.
Летом мать отправила мальчика подальше от столичной суеты, к дедушке и бабушке в Елисаветград (после четырёх переименований город ныне зовётся Кропивницким). Отец в это время прятался с Лениным на озере Разлив, в шалаше, от Временного правительства. До сына ли ему было.
Но жизнь скоро переменилась.
После Октябрьской революции Зиновьев стал хозяином Петрограда. Глава Петросовета и Коминтерна, один из первых людей в партии. Современник Е.Е. Лазарев писал о нём хлёстко:
«Ленин стал разливать свой яд через обычный канал... через своего послушного и верного лакея... энергичного, циничного, деревянного и бессердечного опричника товарища Зиновьева».
Интеллигенция за глаза звала его «Гришкой Третьим» (после Лжедмитрия и Распутина, он получался третий по счёту). Зиновьев держал город крепко, его боялись.
А Стефан? Стефан жил как наследный принц. Учился в лучшей школе, ездил на собственном мотоцикле (в те годы, когда обычный велосипед считался роскошью).
— Мелкобуржуазные негодники! — кричал он одноклассникам, если те чем-нибудь ему не угождали.
Вот они, плоды пролетарского воспитания!
Когда учителя жаловались, мать (к тому времени она заведовала отделом народного образования Петрограда) принимала сторону сына. Она писала инструкции о «новой советской школе», рассуждала о воспитании нового человека, а собственного ребёнка вырастила таким, что от него шарахались и педагоги, и ровесники.
Попробуй-ка поспорь с женой «Гришки Третьего».
А дальше всё покатилось вниз.
В 1925 году Зиновьев проиграл Сталину. Он потерял Петроград, потерял Коминтерн. В 1927-м его исключили из партии, потом восстановили.
А 28 мая 1929 года от рака лёгких умерла Злата Лилина. Стефану был двадцать один год; матери не стало, а отец продолжал падать.
В 1932-м Зиновьева исключили из партии снова и снова восстановили. Зиновьев каялся перед Сталиным многократно. Писал покаянные письма и клялся в верности, умоляя дать ещё один шанс.
«В моей душе горит желание: доказать Вам, что я больше не враг. Нет того требования, которого я не исполнил бы, чтобы доказать это», - писал он Сталину ещё в 1935 году (РГАСПИ; «Новая и новейшая история», 1989, №4).
Не помогло, да и помочь не могло. Мать похоронили на коммунистической площадке Александро-Невской лавры, а позже, когда отца объявили врагом народа, книги Лилиной изъяли из библиотек. Никого не пощадили.
А что Стефан? Принц без королевства. Мотоцикла давно не было, элитной школы тоже. Отец падал всё ниже, и сын падал вместе с ним. Куда денешься от такой фамилии?
1 декабря 1934 года убили Кирова. Эхо этого выстрела переломило судьбы миллионов. Зиновьева арестовали в декабре того же года, а в январе 1935-го осудили на десять лет по делу «Московского центра». Стефану к тому моменту было двадцать шесть. Что стало с ним после ареста отца, я расскажу чуть позже. Сперва о другом.
Зиновьева отправили в Верхнеуральский политизолятор, в Челябинскую область. Тюрьма стояла на краю степи, за Уральским хребтом, и сидели в ней люди, которых прежде называли «ленинской гвардией».
По воспоминаниям Г.Т. Ершова, служившего в тюрьме надзирателем с 1935 по 1939 год, Зиновьева поместили в камеру вместе с Каменевым. Казалось бы, старые товарищи, соратники по оппозиции. Но в тесной камере бывшие соратники спорили до хрипоты, и однажды Каменев не выдержал.
— Уберите от меня этого господина! — крикнул он надзирателю, схватив Зиновьева за грудки.
Их рассадили по разным камерам, но всё это, как выяснилось, были ещё цветочки. Ягодки ждали впереди.
В августе 1936 года в Колонном зале Дома Союзов открылся процесс, который потом назовут Первым Московским. Шестнадцать обвиняемых, среди них Зиновьев с Каменевым. Зал был полон, корреспонденты строчили в блокноты, а обвиняемые один за другим признавали вину. С 19 по 24 августа шёл суд, и приговор был один для всех.
По свидетельству Александра Орлова, бывшего резидента НКВД (описавшего эти события в «Тайной истории сталинских преступлений»), Зиновьев в последние минуты потерял самообладание. Рыдал и падал на колени, хватая конвоиров за сапоги.
— Перестаньте, Григорий, умрём достойно! — сказал ему Каменев.
25 августа 1936 года обоих расстреляли. При расстреле присутствовали Ягода с Ежовым, а также начальник сталинской охраны Карл Паукер. Пули Ягода оставил себе как трофей; потом они перешли к Ежову.
Добавлю от себя, что все трое свидетелей расстрела были и сами расстреляны в течение следующих четырёх лет. Пули-трофеи не принесли удачи никому.
А 20 декабря 1936 года, на банкете у Сталина, случилась сцена, которую нельзя не описать. Карл Паукер, изрядно выпив, вздумал показать расстрел Зиновьева в лицах. Рухнул на колени, вцепился в сапог одного из охранников и завопил:
— Пожалуйста... ради Бога, товарищ... вызовите Иосифа Виссарионовича!
Сталин, по свидетельству того же Орлова, хохотал до слёз. Паукера расстреляли через несколько месяцев (в 1937-м).
Признаюсь, я долго искал хоть что-нибудь о жизни Стефана между школой в Петрограде и арестом в Керчи.
Пятнадцать лет, целая молодость. Где он получил высшее образование (а оно у него было)? Чем занимался в двадцатые, когда отец ещё был в силе? Как пережил смерть матери? Как познакомился с будущей женой?
В архивах ни слова.
Из Ленинграда его, судя по всему, выслали после ареста отца (родственников «врагов народа» в больших городах не держали). Он оказался в Керчи, на самом краю полуострова.
Жил на улице Карла Маркса, дом 37, квартира 42. Был женат на Берте Самойловне Левиной. Работы не имел. В деле, сохранившемся в базе «Жертвы политического террора в СССР», о нём сказано скупо.
«Родился в 1908 г., Женеве; еврей; высшее; без определённого места работы».
Человек с высшим образованием, которого никуда не брали, потому что фамилия его отца стала приговором задолго до суда. Той фамилии, которую он не выбирал и от которой давно уже нельзя было отречься.
3 сентября 1936 года, ровно через десять дней после расстрела отца, за Стефаном пришли. Его обвинили его в «антисоветской террористической деятельности». Террорист без работы и без партбилета, живущий в коммуналке в Керчи (каков террорист!).
26 февраля 1937 года Военная коллегия Верховного суда вынесла приговор, а 27-го Стефана Радомысльского расстреляли.
Стефану было двадцать девять лет.
Его прах захоронили на Донском кладбище, в общей могиле для расстрелянных. Жена Стефана, Берта Самойловна Левина, была арестована дважды. Она выжила. 22 декабря 1988 года, через пятьдесят один год, пленум Верховного суда СССР реабилитировал Стефана Радомысльского.
Посмертно, как и полагалось в таких случаях.
А город, куда мать отвезла его летом 1917-го, к бабушке и дедушке, успел за эти годы сменить четыре имени. Елисаветград стал Зиновьевском в 1924-м, в честь отца. Но в декабре 1934-го (через считанные дни после убийства Кирова) его спешно переименовали в Кирово. Потом он стал Кировоградом.
А в 2016 году, уже при другой стране и других обстоятельствах, превратился в Кропивницкий. Имя Зиновьева стёрли с карты так тщательно, что в путеводителе 1966 года по Кировоградскому областному архиву слово «Зиновьевск» не встречается ни разу.